четверг, 4 мая 2017 г.

Нові придбання

           
    У бібліотеці працює книжкова виставка "НОВІ НАДХОДЖЕННЯ":



книжки придбані за рахунок коштів від макулатури

Для читачів 8 кл.  читати: Марина Аромштам
   "Когда отдыхают ангелы"

  


   Марина Аромштам
   Когда отдыхают ангелы
  

  

   
    Средневековые богословы всерьез обсуждали, сколько ангелов может поместиться на кончике иглы, но так и не пришли к единому решению. Про ангелов до сих пор ничего толком не известно.
    Говорят, они умеют летать. И у них, наверное, есть крылья. Но есть ли у ангелов ноги? Можно ли сказать: «Ангелы сбились с ног»? Или надо говоришь: «Ангелы сбились с крыльев»?
   
     

    Часть первая
        1
    
    Все могло сложиться по-другому, если бы у меня был папа. Тогда мама могла бы с ним посоветоваться. Посоветовалась и не отдала бы меня учиться к Татьяне Владимировне. Татьяна Владимировна не сказала бы: «Встать! Руки за голову!» Дедушка не пришел бы в ужас и не стал бы настаивать на моем переводе в другую школу. И я не попала бы в класс к Марсём. Это Марсём рассказала нам об ангелах — о том, что они должны отдыхать. С тех пор прошло много лет. Но когда со мной что-нибудь случается — плохое или хорошее, — я об этом вспоминаю.
    А если бы у меня был папа, я никогда бы об ангелах не узнала. Поэтому неизвестно, хорошо это или плохо, что его тогда не было.
    

    Конечно, я знала: так не бывает, чтобы папы вообще не существовало. Где-нибудь — во времени или в пространстве — он обязательно есть. Должен быть. Хотя бы на Луне. Мой папа, например, жил в далекой, прекрасной Франции, на родине шампанского, великих революций и гениальных художников. Это немного ближе, чем на Луне. Но, с точки зрения практической жизни, родина художников от Луны ничем не отличается. Поэтому Наташка и пыталась меня убедить, что всякие там папы — просто рудименты и атавизмы.
    Слова «рудименты и атавизмы» Наташка произносила громко и отчетливо и не уставала объяснять их значение. Рудименты и атавизмы — это органы. Они требовались человеку, когда он был животным. А потом, в ходе эволюции, человек этими органами пользоваться перестал, и они за ненадобностью стали исчезать. Не сразу, конечно, а постепенно. Сначала ненужные органы становились очень маленькими, а потом и вовсе рассасывались. Чтобы ненужные органы исчезли, должно пройти много времени — иногда миллион лет. Но некоторым органам этого мало. Вот хвост у людей рассосался, и от него осталось две-три косточки — не больше. Это почти незаметно. А аппендикс и гланды не рассосались. Пользы от них никакой, зато неприятностей они доставляют порядочно. Поэтому их вырезают. Не всем, конечно: это же больно. Но жить без аппендикса и гланд можно. Даже очень хорошо без них жить, потому что они — рудименты и атавизмы.
    
    Наташка с жестким удовольствием заносила в этот ряд еще и пап, хотя, на мой взгляд, их нельзя было без оговорок приравнивать к аппендиксу. Но она изо всех сил пыталась донести до моего сознания суть последних научных достижений: дети появляются на свет вовсе не по причине наличия папы, а из-за того, что сперматозоид сливается с яйцеклеткой. Раньше, может быть, папа и был необходим. Но только в те времена, когда люди были совсем дикими. А теперь все изменилось. Не понимают таких простых вещей только хулиганы и какие-нибудь отсталые люди, которые и зубы-то чистят пальцем. Из рассказов Наташки получалось, будто яйцеклетки и сперматозоиды — автономные существа, перемещающиеся в пространстве загадочным образом. Наташка не опускалась до уточнения мелких деталей и в подтверждение своих слов ссылалась на авторитетный источник — детскую энциклопедию под названием «Откуда я появился?». Она открывала ее то на одной, то на другой странице и с видом человека, собаку съевшего в вопросах размножения, тыкала пальцем в рисунки. На одной картинке был нарисован большой ромбик с желтым шариком и белыми мешочками внутри, а вокруг — кружочки с хвостиками, похожие на головастиков. Под картинкой было написано: «Сперматозоиды вокруг яйцеклетки». На другой картинке один головастик прорывал контур ромбика, так что снаружи болтался только его хвостик. А на третьей вместо одного ромбика были нарисованы два, плотно прижатых друг к другу, и стояла подпись: «Клетка начинает делиться».
    «Ну что? Видишь?» — торжествовала Наташка. По ее словам получалось, что главное — вовремя отловить этих головастиков и поместить в надежное место, в пробирку. А потом можно распоряжаться ими по своему усмотрению. И не нужно никаких пап. Никаких дурацких свадеб, которые пожирают огромные деньги, никакой стирки вонючих носков, всех этих ужасных и унизительных усилий, которые все равно кончаются разводом. А что такое развод для ребенка? Это как рана. Будто тебе вдруг взяли да что-нибудь отрезали. Пусть даже и какой-нибудь рудимент.
    Тут я ничего не могла возразить. Наташке было виднее: ее родители в это время разводились. В результате она совсем перестала делать уроки и испытывала терпение Марсём, сочиняя истории про кота, писающего на тетрадки, про свое активное участие в дорожных происшествиях и про страшную занятость по выходным в связи с поездками к таинственной тете — источнику знаний про рудименты и атавизмы. На самом деле она часами сидела на диване, разглядывала энциклопедию и строила планы по поводу выведения собственных детей в пробирках с помощью последних достижений научного прогресса. Она хотела двух девочек и одного мальчика.
    
    Желая обрести во мне единомышленника, Наташка прибегала еще к Одному аргументу: клеточный подход к проблеме избавлял от риска влюбиться без взаимности. Благодаря автономному существованию сперматозоидов и яйцеклеток, отсутствие взаимности никак не отражалось на возможности завести детей и жить счастливой семейной жизнью. Не то чтобы подобная перспектива очень меня радовала, но я тогда была влюблена в Егора и нуждалась в каком-нибудь утешении.
    Правда, утешение это было слабым. Другое дело, если бы у меня был папа (пусть даже это и рудимент!), с которым я могла бы ходить за руку — туда, где делаются настоящие мужские дела. И там мы бы случайно встретили Егора с его папой, и наши папы подружились бы. Они бы по-мужски жали друг другу руки и что-нибудь делали вместе. А мы бы с Егором им помогали. И тоже сильно подружились. Стали бы как брат и сестра. И тогда Егор часто приходил бы ко мне в гости, и танцевал бы со мной на уроках хореографии. Он был бы всегда рядом. Почти всегда. А случись что-нибудь, он бы меня защитил. Или спас. Ведь он такой умный, такой сильный и хороший! И все девчонки умерли бы от зависти. А я бы не загордилась, нет. Ну, да! Вот я, а вот Егор. И мы всегда вместе. Что в этом такого особенного?
    Но у меня не было папы, который мог обеспечить мне такую счастливую жизнь. Он жил на родине шампанского, во Франции. А это почти как на Луне. Иногда, мечтая о дружбе с Егором, я представляла, как папа в выходной день сидит в ресторане на самом высоком этаже Эйфелевой башни, с бокалом этого самого шампанского, а перед ним, как на ладони, весь город. И он Думает: «Как там моя девочка, моя дочь? Надо бы пригласить ее в гости, вместе с другом Егором, — показать им Париж с высоты птичьего полета».
    Но мой папа, скорее всего, ничего такого не думал. Как объясняла мама, он вообще ни о чем не мог думать, кроме своих задач. Он был математиком. К слову «математик» прибавлялось еще определение — «сумасшедший». Или «гениальный». Выбор определения зависел от маминого настроения. У моего папы была не очень понятная работа — решать задачи. В школе на уроках мы решали задачи. Можно было решать задачу минут десять или пятнадцать. Иногда (очень-очень редко) задача совсем не решалась. Это означало: нужно у кого-нибудь спросить, что требуется делать. А потом потренироваться, чтобы в следующий раз справиться. Но решать задачи, которые до тебя никто не решал? Специально для этого приходить на работу?
    Мама говорила, некоторые сложные задачи папа решал месяцами. А на одну ушел целый год — тот самый год, когда я должна была родиться. Далекой и прекрасной Франции для решения задачи требовался хороший математик. И мой папа вызвался быть этим математиком. К тому же папе нравилась Франция и все, что с ней связано. Поэтому из роддома нас с мамой забирал дедушка.
    Дедушка надел белую рубашку — ту, в которой он когда-то ходил с бабушкой в театр, — побрызгал себя своей любимой туалетной водой и приехал за нами на машине. На медсестру, выдававшую детей, дедушка произвел самое приятное впечатление — таким веселым и молодым он выглядел. Медсестра с удовольствием приняла от него коробку конфет и вручила ему сверток с кружевными оборками, внутри которого была я. Малышке (то есть мне) повезло, сказала медсестра. И моей маме тоже. Не то что некоторым! За некоторыми вообще никто не приезжает. «А как же они?» — испугалась за них мама. — «Да никак. Так и идут. Или такси какое поймают!» Мама вздохнула, и мы поехали домой.
   

   

    

     2
    

    Французская задача, за которую взялся мой папа, не имела решения. Но в далекой Франции от этого не расстроились. В математике это допустимо — чтобы не было решения. Папе тут же дали решать другую задачу, и он так и не вернулся. Поэтому мы жили втроем: я, мама и дедушка. Мама тоже решала задачи. Не такие, как папа, а другие. Те, что «ставила перед ней жизнь». И решения к этим задачам обязательно должны были находиться. Как, например, решение с моим поступлением в первый класс.
    Как я уже говорила, маме не с кем было посоветоваться — с кем-нибудь близким и дорогим. Обычно она советовалась с дедушкой, но дедушка в это время был в командировке. И мама посоветовалась с тетей Валей из соседнего подъезда. Вообще-то мама не собиралась с ней советоваться. Это получилось случайно. Тетя Валя встретилась с мамой в магазине и спросила, записали меня уже в школу или нет. Мама сказала: пока нет. Они с дедушкой еще не решили, куда меня отдать. Они хотели бы найти для меня какую-нибудь хорошую учительницу. «Что значит — „хорошую“?» — тетя Валя потребовала от мамы объяснений, и мама растерялась.
    Это не значит, будто она не знала. Она знала, ведь они с дедушкой много про это говорили. В таких разговорах дедушка всегда ссылался на бабушку. Бабушку я никогда не видела, она умерла еще до моего рождения. Но, по словам дедушки, моя бабушка была очень мудрым человеком. Не просто мудрым, а по-своему великим. И спорить с ее представлениями о жизни — дедушка показывал это всем своим видом — было бы просто нелепым. Особенно теперь, когда она умерла.
    А бабушка считала: самое ценное в человеке — его внутренний стержень. Стержень — ось человеческой личности, как позвоночник — ось тела. Его нельзя увидеть или пощупать. Но отсутствие стержня в человеке сразу ощущается.
    И если этот стержень был, а потом сломался, весь человек изнутри распадается на куски. С виду вроде бы ничего не изменилось, а на самом деле — сплошной человеческий лом.
    Учительница должна бережно относиться к детским стержням, думали бабушка и дедушка. Только как это определить? Вот приходишь ты в школу. Там сидит какая-нибудь женщина и записывает детей в первый класс. Ты же не можешь прямо ее спросить: «Скажите, вы разбираетесь во внутренних стержнях?» Бабушка это понимала. И дедушка понимал. И он много раз рассказывал, как нашли учительницу для моей мамы.
    Однажды в апреле, незадолго до того, как маме исполнилось семь лет, бабушка с дедушкой проходили через парк. Стояла прекрасная погода, в парке было полно людей. Весеннее солнышко выманило на улицу даже учительниц со школьниками. Учительницы стояли кучкой и беседовали, лениво отзываясь на редкие жалобы кишащих вокруг детей. А одна учительница была далеко от этой кучки — там, где дети прыгали через ручей, вырвавшийся из-под снега. Ручей весело булькал, довольный, что с ним играют и что вместе с детьми через него скачет учительница.
    А ведь можно было забрызгать одежду! Или промочить ноги! Бабушка посмотрела на прыгающую учительницу и как-то сразу догадалась: эта в стержнях разбирается. (На дедушкином лице отражались смешанные чувства — нежность и полное признание удивительной бабушкиной прозорливости.) Она потихоньку отозвала в сторону одну девочку и спросила, в каком классе эта учительница будет работать на следующий год. Выяснилось — в первом. Бабушка тут же пошла в школу и записала к ней маму. Потому что бабушка была мудрой женщиной и по-своему великим человеком.
    Прыгающая учительница учила маму целых четыре года. Мама была отличницей. А теперь вот стала замечательным специалистом. Да еще растит такую дочку! Тут дедушка гладил меня по голове.
    Но когда пришло время записывать в первый класс меня, воспользоваться бабушкиным способом не удалось. Снег в ту зиму растаял рано, и лужи быстро высохли. Дедушка досадовал, вспоминал бабушку и предлагал маме творчески подойти к поставленной задаче. А потом уехал в командировку, отложив решение вопроса до своего возвращения.
    

    Объяснить все это тете Вале из соседнего подъезда мама, конечно, не могла. Поэтому она замялась и стала что-то бормотать про отношение к детям. Тетя Валя ответила сурово и категорично: «Глупости! Учительница должна давать крепкие знания. Вот что такое хорошая учительница! Потому что начальная школа — это фундамент».
    Мама не стала уточнять, о каком фундаменте идет речь. Подразумевалось, будто это и так понятно. Упомянутый фундамент был таким же невидимым, как и стержень, и мама малодушно допустила, что фундамент в данный момент важнее. К тому же тетя Валя очень энергично на нее набросилась и стала убеждать, что они (мама и дедушка) зря тянут резину и что-то нелепое себе фантазируют. Ребенок должен идти в школу. Обязательно. Нечего терять год. Особенно, такому ребенку, как я. Этот ребенок тоже все время фантазирует. Она, тетя Валя, меня видела и знает, что говорит. Это фантазирование ни к чему хорошему не приведет. Человек весь изнутри истончается и становится что твое стекло. Чуть тронул — звенит, слегка заденешь — бьется. Так и получаются люди, не приспособленные к жизни. А надо загрублять. Кожу ребенку наращивать. Для этого школа и нужна. И для знаний. Чтобы фундамент был. На месте моей мамы тетя Валя прямо сейчас побежала бы и записала меня к Татьяне Владимировне. Если там еще есть место. На прошлой неделе тетя Валя записывала в школу своего Ванюшку, и мест уже не было. Слова о фундаменте и моей неприспособленности к жизни произвели на маму сильное впечатление. Так как успокоить ее было некому, она, вернувшись из магазина, сразу пошла к Татьяне Владимировне, и та записала меня к себе в класс. Двадцать седьмой по списку, хотя разрешалось записывать только двадцать пять человек. Татьяна Владимировна пошла маме навстречу. Узнала, что у дедушки своя фирма, что он может помочь с ремонтом класса, — и записала. Только поэтому. И мама обрадовалась, что задача решена.
    Как оказалось, она ошиблась.
   

   

    

     3
    

    Мы с Татьяной Владимировной не сошлись характерами. Так иногда говорила мама, объясняя, почему папа живет во Франции. Это очень важное основание, чтобы не жить вместе, — разные характеры.
    Вот и мы с Татьяной Владимировной не сошлись характерами. Правда, никто об этом не знал. Ни мама, ни дедушка, который по возвращении из командировки отправился платить за ремонт класса. Вернулся он молчаливый и озабоченный, поскольку при встрече с Татьяной Владимировной так и не смог понять, разбирается она в стержнях или нет. И мама тогда на него набросилась с упреками, что ему просто жалко денег, он хочет, чтобы я потеряла год и выросла без всякого фундамента, не приспособленная к жизни, что твое стекло.
    Это было несправедливо. Дедушка не был против фундамента. И денег он никогда не жалел, если они шли «на благие цели». В прошлом году он перевел деньги на одежду для детей из детского дома, а потом купил холодильник в инвалидное общество.
    Надо было посоветоваться, сказал дедушка. Вот бабушка всегда с ним советовалась, хотя была очень мудрой женщиной и по-своему великим человеком. Тут мама вспыхнула и заявила: ей не с кем советоваться. Тот, с кем она могла бы советоваться, решает во Франции свои дурацкие задачи. А потом заплакала — из-за задач и из-за учительницы. Ведь она беспокоилась! И дедушка утешал ее, как маленькую, и говорил, что, может быть, все еще будет хорошо. Бог с ним, с фундаментом. Если потребуется, он снова заплатит за ремонт. Только пусть мама не переживает. Ей нужны силы, чтобы воспитывать дочку, то есть меня.
    И я пошла в класс к Татьяне Владимировне.
    Существует такой закон: надо любить свою первую учительницу. Все дети подчиняются этому закону. И Татьяна Владимировна для этого закона очень подходила. Она была красивой, в модной кожаной юбке и с ногтями, выкрашенными маленькими оранжевыми квадратиками.
    Но мне помешало несходство характеров.
    Первого сентября Татьяна Владимировна привела нас в класс и велела сдать букеты. Первоклассники должны идти в школу с цветами. Это тоже закон. Поэтому первого сентября в школе бывает много цветов. Слишком много. От этого они даже теряют в своей красоте.
    Мы сложили цветы на стол, а потом Татьяна Владимировна поставила их в ведра для мытья полов. Ведра были приготовлены заранее, и в них уже была налита вода. Только два букета она поставила на стол в вазы. На одном букете сидела большая пластмассовая божья коровка, а другой был украшен цветными бантиками. И еще один букет маленький, но в золотой обертке — примостился в баночке на подоконнике.
    Сегодня очень важный день, сказала Татьяна Владимировна, начало нашей школьной жизни. Это праздник, поэтому мы будем рисовать цветы. И показала, что надо делать: нарисовала мелом на доске вазу, а в ней — стебелек. На стебельке в шахматном порядке аккуратно располагались листики, похожие на овалы, но с острыми носиками, а на конце стебелька — цветочная головка с круглой серединкой и ровненькими лепестками. Немного похоже на ромашку. Нужно было украсить вазу узором, сосчитать, сколько в ней цветов, а потом поднять руку и сказать Татьяне Владимировне.
    
    Я посмотрела на доску и поняла, что не хочу так рисовать. Почему я должна рисовать вазу, если мой букет сидит в ведре?
    Дедушка не стал покупать цветы в магазине, а привез их с дачи. Специально поехал и привез. Эти цветы вырастила мама. Она растила их все лето, заботливо пропалывая, подвязывая и нашептывая какие-то слова. Может быть, про то, как необходим мне фундамент для будущей жизни. Мама говорила, цветы на клумбе особенные, потому что пойдут со мной в первый класс.
    Теперь мои особенные цветы сидели в ведре для мытья полов вместе с другими букетами, и им было тесно. Я чувствовала, как им тесно. И еще у моих цветов не было отдельных лепестков, как на рисунке у Татьяны Владимировны. Это были астры. Я знала, что «астра» означает «звезда», а лохматые головки напоминают пучки света, которые звезды выбрасывают в космос. У каждой звезды бесконечное множество лучей, их нельзя сосчитать. Про бесконечное множество мне рассказал дедушка. Он говорил, это самое главное в математике и вообще — в жизни.
    Я решила нарисовать огромное ведро — такое большое, чтобы цветы не чувствовали тесноты. И у них должно было быть много-много лепестков — не три, не четыре, а бесконечное множество — будто это вспышки далеких звезд.
    Прошло немного времени, и Татьяна Владимировна стала спрашивать: «Сколько цветов в вазе? Сколько лепестков у каждого цветка?» Все отвечали по очереди, и она всех хвалила. Я представляла, как она обрадуется, когда я скажу: «А у меня — бесконечное множество. Потому что сегодня праздник — первое сентября, а бесконечное множество — это самое важное!»
    Татьяна Владимировна, однако, совсем не обрадовалась. Она сказала, нужно внимательно слушать задание. И ваза у меня какая-то странная, бесформенная. Как бочка. Впредь мне надо стараться быть аккуратной. Тогда все будет получаться красиво. А мы всё должны делать красиво, — она мельком взглянула на свои оранжевые ногти, — потому что теперь мы школьники. Но сегодня она мне прощает. Всю мою неаккуратность. Сегодня праздник, первое сентября, мы еще только начали учиться, и у нас все впереди.
    Через некоторое время был еще один урок рисования. Мы рисовали неваляшку. Надо было начертить четыре круга — два больших и два маленьких — и сосчитать. А потом нарисовать неваляшке лицо и раскрасить. Я хорошо умела рисовать круги и быстро выполнила задание. Потом посмотрела на картинку и увидела, что нарисованной неваляшке очень одиноко. Она, неваляшка, не может ни лечь, ни сесть. Но должна же она что-то делать? А ей даже поговорить не с кем! И тогда я нарисовала рядом с первой неваляшкой еще двух — одну поменьше и одну побольше. Получилась целая семья. Самой большой неваляшке я нарисовала бороду, чтобы было видно: это неваляшка-дедушка, а рядом стоят неваляшка-мама и неваляшка-девочка. У каждой неваляшки по два больших круга и по два маленьких. Всего шесть больших и шесть маленьких. А можно еще по-другому: у одной неваляшки четыре кружочка, а у трех — в три раза больше. Три раза по четыре. Так научил меня считать дедушка. Но главное не это. Главное, что неваляшкам, когда их три, не скучно!
    Татьяна Владимировна проходила по рядам и смотрела, кто что нарисовал. Она заглянула в мой альбом и ни о чем меня не спросила. Просто взяла и показала моих неваляшек другим ребятам.
    — Какую ошибку допустила Алина? — спросила она с привычной ласковой строгостью, не допускающей возражений и не позволяющей перестать ее любить.
    Все тут же подняли руки и стали трясти ими в воздухе. Татьяна Владимировна вызвала одного толстого мальчика, который весь вытянулся, как солдатик на параде, и громко сказал:
    — Нам задавали нарисовать одну неваляшку, а она нарисовала трех!
    
    И все сразу почувствовали, что я совершила что-то плохое. Какое-то глубоко неправильное дело.
    Татьяна Владимировна одобрительно кивнула мальчику — солдатику, позволила ему сесть, а потом поделилась с классом своими подозрениями:
    — Алина, наверное, не умеет смотреть. Или у нее что-то с глазами. Какая-то болезнь. Вот это что такое?
    Она взяла карандаш и показала на неваляшку-дедушку.
    — Это борода, — сказала я тихо. По правилам я должна была что-то сказать.
    — Вы слышали? — некоторое время Татьяна Владимировна одобрительно взирала на развеселившийся по команде класс, а потом призвала учеников к молчанию. — Вы где-нибудь видели неваляшку с бородой? И я не видела. Ни-ко-гда. Мы учимся в первом классе, и я пока не ставлю вам оценки. Но за эту бороду нужно было бы поставить двойку.
    Татьяна Владимировна повернулась ко мне и, возвращая альбом, гулко его захлопнула:
    — Переделай рисунок дома. Как требовалось. Завтра мне покажешь.
    Потом она стала хвалить работы других детей. Все дети уверенно считали круги, и за это Татьяна Владимировна раздавала им картонные солнышки. Я тихонько поглаживала обложку альбома, чтобы неваляшки не расстраивались, и приговаривала: «А мне солнышки не нужны, а мне солнышки не нужны».
    Дома я открыла альбом, положила перед собой картинку и некоторое время на нее смотрела. Неваляшки, казалось, не чувствовали обрушившегося на них позора, и та, которая с бородой, ласково смотрела на неваляшек поменьше. От этого глаза у нее чуть-чуть сдвинулись вправо, придавая лицу лукавое выражение. Я взяла карандаши и нарисовала дорожку, по которой неваляшечья семья тут же отправилась гулять. А вокруг нарисовала бабочек. Я тогда очень любила рисовать бабочек. Гораздо больше, чем цветы. Бабочки — это и есть цветы, как-то сказала мама. Только летающие.
    
    Дедушка пришел с работы, и я показала ему картинку. Он долго и с удовольствием разглядывал неваляшек, жалел, что бабушка этого не видит, а потом попросил подарить ему рисунок. Дедушка повесит его над столом в кабинете. Если ему вдруг станет грустно, он посмотрит на картинку и сразу перестанет грустить.
    Я вырвала листок из альбома и подарила дедушке. А другую неваляшку рисовать не стала, хотя мне было страшно: вдруг Татьяна Владимировна станет меня ругать? Но она не стала. Она забыла.
   

   

    

     4
    

    Довольно быстро выяснилось: все ученики в классе делятся на неравные группы. Первая группа была маленькой. В нее входили умные дети — как тот мальчик-солдатик. Татьяна Владимировна часто к ним обращалась, говорила, что он или она — «молодец». И солдатики получали больше всех картонных солнышек.
    Все остальные были Татьяне Владимировне неинтересны и вызывали скуку. Скука была невероятно заразительной и оказалась бы невыносимой, если бы не наличие третьей группы. Ее представители никогда не получали солнышек. Время от времени Татьяна Владимировна о них вспоминала и говорила: «Так. Все молчат и работают самостоятельно. Я занимаюсь с дураками!» Дураки вставали рядом с партами, и Татьяна Владимировна с раздражением начинала требовать, чтобы они что-то повторили — еще и еще раз. В эти моменты она нехорошо возбуждалась, и в ее красивом лице чувствовалась недобрая, но живая жизнь.
    Особое место в группе дураков занимал Колян. Татьяна Владимировна, обращаясь к нему, всегда несколько повышала голос: «Воротов! А ну — сядь! Ты успокоишься когда-нибудь? Ничего не соображаешь, так сиди тихо!» Но дети называли его Колян: «Колян сказал», «Колян кинул (уронил, толкнул, сделал)».
    Колян был не просто дураком, от которого по непонятным причинам ускользали буквы и цифры в их подлинном значении. Колян был сумасшедшим. Не сильно, а чуть-чуть. Он не мог сидеть спокойно. Внутри у него работал какой-то бессмысленный механизм, заставлявший внезапно взмахивать руками, пищать или хрюкать. Татьяна Владимировна от этих незапланированных звуков выходила из себя. Я ее понимала — несмотря на несходство характеров. Мне тоже не нравилось, когда кто-то ни с того ни с сего начинает кукарекать. Но с этим ничего нельзя было поделать.
    И это создавало некоторую непредсказуемость в нашей невыразительной школьной ЖИЗНИ.
    Хотя Колян корчил рожи, на переменах орал и носился по классу, в целом он был безвредным существом. Пока не стащил зеркальце.
    Зеркальце хранилось в учительской сумочке. Татьяна Владимировна время от времени извлекала его наружу, встряхивала прической, поворачивала голову то налево, то направо, убеждалась, что в мире существует красота, подавляла зевоту и начинала урок.
    Вот это зеркальце и лопалось Коляну на глаза. Точнее, его ручка, торчавшая из небрежно прикрытой сумочки.
    У Коляна не было злых намерений. Он просто проносился мимо во время перемены, демонстрируя чудеса увертливости и чудом не сшибая стоящие на пути парты. И его рука как-то сама собой ухватила зеркальце за торчащую ручку. Он и не думал скрываться и продолжал сумасшедший бег, размахивая зеркальцем, подсовывая его кому-нибудь под нос и восклицая: «Накось! Выкуси!»
    Потом прозвенел звонок, и что-то в бедной голове Коляна защелкнуло. Он заметался по классу, отдаляясь от учительского стола и от сумочки, будто вдруг осознал исходящую от них угрозу. А потом и вовсе оказался в последних рядах и, пытаясь замести следы своего нечаянного преступления, куда-то это злополучное зеркальце сунул. Вошла учительница, мы вскочили и замерли рядом с партами. Татьяна Владимировна кивнула, класс дружно выдохнул и опустился за столы, а она привычным движением потянулась к сумочке. И не обнаружила там любимого зеркальца.
    На лице Татьяны Владимировны вдруг вскипела жизнь, сделав его неузнаваемым, почти некрасивым. Все, даже любимцы-солдатики, почуяли неминуемую беду.
    — Кто позволил лазить в мою сумку? — Татьяна Владимировна произнесла это с незнакомыми интонациями.
    — Кто взял зеркало?
    Кто-то из солдатиков тут же поднял руку.
    — Ты?
    — Нет, — испугался ответчик. — Это Колян взял. Я видел. Он с ним бегал.
    — Не я, не я! — заканючил Колян, и было видно, что ему очень страшно.
    — Где зеркало, я вас спрашиваю?
    Колян все продолжал ныть и отнекиваться. Было видно: толку от него не добиться. И Татьяна Владимировна, все больше гневаясь, сменила тактику.
    — Кто был в классе на перемене? Кто последним видел зеркало? А ну, встать!
    Встали почти все. Только четыре девочки остались сидеть.
    — По стойке смирно. Руки за голову! Будете так стоять, пока зеркало не найдется.
    Мы встали и неуверенно заложили руки за голову. Как в кино про бандитов. Или про террористов. Террористы кладут руки за голову, когда их ловят. Или они сами велят кому-нибудь положить руки за голову.
    И так мы все стояли перед Татьяной Владимировной, весь первый класс. Она сидела за столом, листала журнал и на нас не смотрела.
    Одна маленькая девочка в последнем ряду вдруг подняла руку и начала ею трясти. Мы всегда так делали, чтобы нас спросили. А девочка не просто трясла рукой, она даже подпрыгивала от нетерпения.
    — Я знаю, где оно! Я знаю! — громко зашептала девочка. Ребята стали переглядываться. И учительница, наконец, обратила на нее внимание:
    — Я тебя слушаю!
    — Вот оно, в ведре!
    Все обернулись и посмотрели, куда указывала девочка. Среди бумаг в мусорной корзинке виднелась ручка зеркальца. Колян, осознав, что его разоблачили, страшно завыл и бросился вон из класса.
    Татьяна Владимировна подошла к корзинке, извлекла оттуда зеркало, потом вернулась к столу, резко схватила сумочку и тоже быстро вышла. Дверь громко хлопнула. Хотя хлопать дверью было нельзя и учительница постоянно за это боролась. Но теперь она сама хлопнула дверью и ушла. А мы остались стоять «руки за голову». И не знали, что делать. Некоторые мальчишки стали опускать руки и садиться. А девочки все стояли: вдруг Татьяна Владимировна вернется? Но затем сели и они. И все стали разговаривать, шуметь.
    Прозвенел звонок. Это был звонок с последнего урока. В обычные дни Татьяна Владимировна строила класс парами и вела вниз по лестнице, к родителям, ожидающим в вестибюле. А сейчас вести нас было некому. Поэтому мы еще немного посидели, а потом кто-то из мальчишек крикнул:
    — А что, ребя! Я домой пошел!
    Мальчишки похватали портфели и побежали из класса. А за ними — девочки. И так мы гурьбой скатились по лестнице, к удивленным родителям.
    Меня ждал дедушка. Он спросил, что случилось. Я объяснила: Колян стащил у Татьяны Владимировны зеркальце, но не захотел признаться. Из-за Коляна нас всех наказали. Татьяна Владимировна сказала: «Встать, руки за голову!» Надо было стоять, пока зеркальце не найдется. «Но зеркальце нашлось?» — осторожно уточнил дедушка. Я сказала, да, нашлось. В мусорном ведре. Потому что Колян не хотел украсть. Он просто немного сумасшедший. Дедушка погладил меня по голове и больше не стал ни о чем спрашивать.
    
    Ночью на меня напали. Кто-то сухой и жгучий, желавший лишить меня стержня. Враг был невидимый и прятался внутри. Он схватил стержень своей горячей рукой и проталкивал в горло, чтобы проделать там дыру. В горле невыносимо скребло. Яне могла сама справиться с врагом и стала звать маму. Мама прибежала, и дедушка тоже пришел. Он сказал, «скорая» будет с минуты на минуту.
    Потом появился человек в белом халате, с чемоданчиком. Он потыкал меня в живот холодной трубочкой, заглянул в горло и сделал укол.
    — Классическая скарлатина, — спокойно подытожил врач. — Завтра вызывайте участкового. Это за два дня не проходит.
    — Скарлатина? Откуда? — мамин вопрос звучал жалобно.
    — Как откуда? Сидит за каждым углом. Особенно, в школе. Поджидает, кто мимо пройдет.
    — Доктор, как вы думаете, — осторожно поинтересовался дедушка, — это заболевание не может возникать на нервной почве? Когда нервное напряжение является, так сказать, катализатором нарушения иммунитета?
    — Скарлатина, батенька, — вирусная инфекция. Обычная детская болезнь, — отрезал доктор. — А про нервную почву — это не ко мне. Это к бабушкам из богадельни. У них там на этой почве чего только не бывает.
    Дедушка попытался скрыть разочарование: он привык уважать профессионализм.
    После укола жар меня отпустил, и я стала погружаться в спокойную дремоту уже опознанной болезни. «Скорая» уехала, дедушка и мама сидели в кухне, и до меня сквозь сон доносились их приглушенные голоса.
    

    — Иметь в классе больного ребенка… У любого могут не выдержать нервы.
    — Никто не спорит. Но надо быть разборчивой в средствах.
    — Тридцать человек в классе. После Алины Татьяна взяла еще троих.
    — И все сдали деньги на ремонт?
    — Нельзя быть таким злопамятным. Она же не в карман эти деньги кладет. Они идут на детей.
    — Охотно допускаю.
    — Нет, ты не допускаешь. Ты все время хочешь обвинять!
    — Ну что ты, Оленька! Я совсем не обвиняю. Просто я с самого начала чувствовал: это не для Алины. Бабушка бы ни за что…
    — Хватит, хватит об этом. Ты можешь предложить что-нибудь другое? Что устроило бы тебя, меня, Алину? Не можешь! Так о чем речь?
    — Алину нужно забрать из школы. Из этой школы. От этой учительницы.
    — То есть ты хочешь, чтобы она нигде не училась. А только слушала байки про лужи и рисовала бородатых неваляшек.
    — Бородатые неваляшки, Оленька, — это своего рода шедевр. Такие способности нужно беречь, а не загрублять, как рассуждает твоя приятельница из соседнего подъезда.
    — Никакая она не приятельница. Просто знакомая.
    — Хорошо. Эта знакомая из соседнего подъезда. А тот, кто загрубляет, совершает настоящую диверсию. Против человечества! Хочет лишить мир писателей и художников. А художники, Оленька, — это главный нерв человечества!
    — Тебе сегодня уже объясняли, что нервная почва ценится только в богадельне и не может быть фундаментом будущей жизни! И с чего ты взял, что Алина станет художником? Из-за этих самых бородатых неваляшек? Да может, из нее получится математик!
    — Хм… Математика — вершина человеческой фантазии. Это говорил еще Гильберт, про одного своего знакомого: «Он стал поэтом. Для математики у него не хватило воображения!»
    — Папа! Ты неисправимый романтик! Твои взгляды на жизнь давно устарели. Но ты продолжаешь настаивать на своем. И всех нас вынуждаешь жить по-своему!
    — Оленька, тебе не нравится, как мы живем?
    — Пала, мне все нравится. Но что касается Алины…
    — Я все-таки думаю, нужно еще поискать для нее учительницу.
    — Ты с ума сошел! На дворе ноябрь.
    — Ну, карантин по скарлатине, по этой детской болезни, имеющей вирусную основу, все равно кончится не раньше, чем через три недели. Так что у нас есть время.
    — Времени нет!
    — Кстати… Мне кажется, стоит посоветоваться с В.Г.
    — С В.Г.? Что за новости? С каких это пор мы советуемся с ним по вопросам своей семейной жизни?
    — Оленька! Ты пристрастна. В.Г. — профессионал. Профессионал с большой буквы. Он вращается в этой сфере.
    Мама фыркнула — как всегда, когда дедушка упоминал В.Г. И я погрузилась в сон.
   

   

    

     5
    

    В.Г. был новым «дедушкиным приобретением». «Блистательный молодой человек, подающий надежды ученый», по образованию он был химиком. Но В.Г. пришлось выбирать между наукой и стержнем. Он предпочел стержень и пошел работать в школу. А подрабатывал переводами. Когда дедушке понадобилось перевести статьи о достижениях западной фармакологии, ему порекомендовали В.Г.
    
    Добровольный отказ В.Г. от научной карьеры произвел на дедушку неизгладимое впечатление. Как и сам В.Г. — его внешний вид, манеры, стиль общения. И дедушка решил пригласить нового знакомого в гости.
    

    Узнав об этом, дедушкина секретарша Клавдия Ивановна пришла в ужас. Да этот В.Г., он же просто чудовище! Клавдия Ивановна имела право так говорить. Она давно знала В.Г., и именно ее стараниями фирма получила нового переводчика. Но сейчас речь шла о другом — не о его профессиональных качествах, а об отношениях с женщинами. По словам Клавдии Ивановны, не было женщины, устоявшей против обаяния В.Г., за что он снискал себе дурную славу разрушителя женских судеб. Тут Клавдия Ивановна начинала загибать пальцы, пытаясь сосчитать его романы и увлечения. Только крупные! Для мелких не хватило бы суставных косточек. И то сказать: галантный, внимательный. Дамам ручку целует при встрече. Вы представляете? В наше время — целует ручку! Тут у кого хочешь крыша съедет. Даже она, Клавдия Ивановна, чуть было не попалась в его сети. Тут секретарша с трудом подавляла вздох, выдававший то ли благодарность за чудесное спасение, то ли сожаление об упущенных возможностях. А потом вновь принималась урезонивать дедушку: «Ау вас, Виктор Сергеевич, дочка. Молодая, хорошенькая! Да к тому же пережившая жизненную драму. К чему рисковать?»
    Но дедушка предостережениям не внял и в подробности огнеопасного прошлого В.Г. вникать не пожелал. Правда, он счел нужным предупредить маму, что ожидаемый гость женщинам по преимуществу нравится. Ничего плохого дедушка в этом не видит. Ведь и бабушка когда-то так сильно влюбилась в дедушку, что готова была убежать из дома. Правда, это не понадобилось: бабушкины родители с готовностью дали согласие на их брак. Но мама все-таки должна иметь в виду некоторые… э-э-э… особенности взаимодействия В.Г. с женщинами.
    «Не надо меня запугивать», — гордо заявила мама. У нее, у мамы, огромный опыт общения с разрушителями женских судеб. И если хорошенько подумать, что такое химия рядом с математикой, царицей наук?
    Иными словами, В.Г. стал частым гостем у нас дома. Мама, чувствуя себя ответственной за все разрушенные женские судьбы, потребовала отменить ритуал целования ручки и встречала его гордым кивком головы, а в разговорах ни разу не согласилась с высказанным им мнением.
    Сообщая дедушке о звонке В.Г., она ехидно называла его «твой юный друг»: «Звонил твой юный друг». Дедушка не возражал, поскольку находил в этой формуле «нечто диккенсовское и до некоторой степени соответствующее сути», и сам частенько обращался к В.Г. со словами «молодой человек».
    С моей точки зрения, В.Г. не был таким уж молодым и тем более юным. В его рыжеватой бороде уже виднелись седые волоски, а виски были темные, рыжие и седые одновременно. «Трехцветный — как кот-крысолов!» — посмеивалась мама.
    Но в присутствии В.Г. она неузнаваемо менялась. Мама, сама того не сознавая, начинала светиться. И В.Г., очевидно, этим светом любовался — несмотря на то, что мама все время вредничала. Дедушка тоже посматривал на преображавшуюся маму с удовольствием, хотя она своими колкостями мешала ему вести дискуссию на какую-нибудь серьезную философскую тему.
    Я любила посещения В.Г. В них было что-то от праздника. Он приносил с собой торт или виноград и цветы для мамы. Он внимательно смотрел и внимательно слушал. Он был нашим другом.
    А потом, когда пришла скарлатина, рассказал про Марсём.
    — Интересно, где он был раньше? — рассердилась мама. — Сидел и ждал, пока ребенок заболеет?
    Но мама напрасно обвиняла В.Г. в злонамеренном сокрытии информации. Он познакомился с Марсём совсем недавно, незадолго до событий вокруг зеркальца.
   

   

    

     6
    

    Не только дедушка считал В.Г. хорошим учителем. Так считали многие другие. В.Г. даже отправили на специальный конкурс, где выбирали лучшего учителя. Там он изложил свою теорию «Химия — основа жизни» — и победил.
    Нет ни одной сферы жизни, избежавшей влияния химии, сообщил В.Г. жюри. Химия касается даже того, что раньше считали областью сугубо духовной, — человеческих эмоций и чувств. Центр удовольствия в мозгу уже обнаружен. С помощью химических препаратов можно погрузить человека в состояние эйфории или наоборот — лишить его возможности испытывать удовольствие. Сегодня ученые делают смелые заявления, будто возможно обнаружить и центр любви. Экспериментально доказано: в организме влюбленного меняется скорость химических процессов, индекс кислотно-щелочного баланса и даже электрические показатели мозга. Следующий шаг — попробовать влиять на некоторые мозговые участки, чтобы способствовать возникновению или уничтожению любви — этого самого неподвластного управлению чувства — сколь прекрасного, столь и разрушительного. Но пока наука находится в поиске, приходится надеяться на самих себя, на свою способность к саморегулированию. К химии же надо относиться с особым вниманием — как к орудию проникновения не только в тайны материи, но и в тайны человеческой души.
    В довершение своей блистательной речи В.Г. устроил на демонстрационном столике, в непосредственной близости от жюри, маленький взрыв, искры которого заставили судей увидеть в новом свете и химию, и любовь, и самого докладчика. «Это наглядное доказательство силы химии, — заявил он. — И яркий образ для изображения любви!» Последнюю часть фразы В.Г. сопровождал демонстрацией горстки черной пыли, оставшейся после искрящегося пламени.
    И жюри присудило ему первое место.
    — Уверена, больше половины судей принадлежали к слабой половине, — заметила мама.
    В.Г. усмехнулся. Его глаза превратились в щелочки, и теперь главными на лице оказались нос и борода: вот и Марсём, которая тоже была на конкурсе, попыталась съязвить по этому поводу. Она подошла к В.Г. после выступления и спросила:
    — Управляемый центр любви — это вроде электрического прибора? Захотел влюбиться — включил в розетку. Передумал — выключил. А вам это зачем? Боитесь воспламениться не вовремя?
    В.Г. сказал, что не имел в виду конкретно себя и или кого-то другого. Это, так сказать, общий взгляд на вещи, аллегория.
    — Если к вам это не относится, то и к детям относиться не может. В работе с детьми не бывает общего взгляда. Там все предельно конкретно. Вам не кажется?
    Они немного поспорили. После чего В.Г. нашел, что Марсём — очень интересный человек и привлекательная женщина.
    Эта часть рассказа маме не понравилась.
    — И что же, этот интересный человек тоже занял какое-нибудь место?
    В.Г. покачал головой.
    — Привлекательная женщина проиграла? — мама не скрывала злорадства.
    Не совсем так. Марсём показала очень смешное занятие — как она учит детей считать, используя пальцы. Не только рук, но и ног.
    — Пальцы ног? Что за фокусы?
    Человеческое тело, объясняла Марсём, — идеальные счеты. И было бы глупо не воспользоваться всеми его двойками, пятерками и десятками — этими замечательными подвижными пособиями, созданными природой. Тогда первые шаги в математике будут связаны с познанием самого себя.
    — Математика — высокая наука. И ее отличительная особенность — в свободе от конкретного, — резко возразила мама.
    — Но, Оленька, прежде чем достичь таких высот, человек должен был научиться считать мамонтов. И пещерных медведей. Каждого убитого медведя обозначали зубом и подвешивали на веревочке к шее охотника, — мягко возразил дедушка. — А потом считали: один охотник убил столько медведей, сколько пальцев на руках. А другой — еще больше. Чтобы счесть его медведей, и пальцы на ногах понадобятся.
    — Вот-вот, — кивнул В.Г.
    Он вместе с другими участниками изображал на занятии Марсём детей. Всем им было очень весело, и зрителям тоже было весело. А оператор, снимавший конкурс, так смеялся, что камера прыгала у него в руках. И поначалу жюри отнеслось к Марсём благосклонно. Но потом все изменилось.
    На следующий день конкурсанты должны были отвечать на вопросы. Марсём спросили, какие педагогические ценности являются для нее ориентиром в работе. Ей просто повезло! Так считали все участники конкурса. Нужно было сказать про любовь к детям и демократический стиль общения. Если детей любить и демократически с ними общаться, они вырастут активными гражданами и будут горячо любить свою родину.
    Но Марсём вдруг замялась. Она сказала, это сложный вопрос. Она предпочла бы отвечать на другую тему.
    Члены жюри выжидающе молчали. Марсём вздохнула. Вчера мы видели взрыв. Как символ разрушительных чувств. И всем это понравилось. Уж не знаю, почему. Но педагогические ценности взрываются точно так же. Они могут казаться бесспорными. На словах. А в жизни оборачиваются своей противоположностью. У Марсём такое было. И она не уверена, что в педагогике есть хоть что-нибудь незыблемое. Чем она руководствуется? Чем-то вроде рудиментов и атавизмов теорий, когда-то ее восхищавших. Не потому что они — истина. Просто она пока не имеет сил с ними расстаться.
    (Вот когда я впервые услышала эти слова! А вовсе не от Наташки. Я даже думаю, что и Наташка узнала их от Марсём и потом приспособила к своей теории.)
    Судьи неодобрительно переглянулись. Но жюри еще хранило воспоминания о смешном занятии Марсём, и белокурая дама из профсоюза — с очень полной грудью, красными губами и душевным выражением лица — попыталась протянуть ей руку помощи:
    — Но, милочка, разве любовь к детям — не безусловная ценность?
    Однако Марсём протянутую руку не приняла. Она отвергла эту руку с непонятным упрямством и даже с какой-то воинственностью.
    Дети — не фарфоровые пупсики, сказала Марсём. Они люди. И, как люди, вызывают в нас самые разные чувства. Нам может быть с ними хорошо, а может быть — противно. Мы хотим, чтоб было интересно. В этом наша учительская корысть. Наш разумный эгоизм. Но вопросы профессионализма не связаны с любовью. Они ставятся по-другому: насколько наши теории губительны для нас самих?
    — Я не поняла, милочка! — с удивлением прервала ее душевная представительница профсоюза. — Вы что же — не любите детей?
    Тут Марсём утратила всякую артистичность и стала похожа на строптивого подростка:
    — Вы хотите услышать от меня публичное признание в любви к детям? Я не понимаю, почему для педагогов эта двусмысленная процедура оказывается обязательной. Этот гибрид стриптиза и ханжества…
    Мама не выдержала и рассмеялась.
    — Ну и ну! Какая наглость! Как члены жюри такое пережили?
    Эти слова произвели ужасное впечатление. С места поднялась одна очень важная дама, доктор наук. В ее толстой-претолстой диссертации рассказывалось о педагогических ценностях. Целых сто страниц про то, как учитель должен быть устроен изнутри, еще сто — что должно быть у него снаружи, и двести — как это совместить. От студентов, обучавшихся в педагогических институтах, требовалось содержание диссертации запомнить и четко на экзамене изложить. А если их усилия ни к чему не приводили, не было ни малейшего шанса получить диплом.
    И вот доктор наук встала и сказала: ей не раз приходилось сталкиваться с людьми, не способными назвать педагогические ценности. Однако такую степень самонадеянного цинизма она наблюдает впервые. Она не понимает, что Марсём, этот так называемый передовой учитель, делает на конкурсе. Ей и в класс-то нельзя позволять входить!
    Все сочувственно закивали.
    Но тут взял слово член жюри по фамилии Зубов. Зубов был маленький седенький старичок, тихонько дремавший в конце судейского стола. Первый раз он проснулся во время выступления В.Г. — но тут же опять уснул. Потом, открыл глаза, когда на сцене появилась одна очень юная учительница в короткой юбочке и в туфлях на высоченном каблуке, и еще — когда Марсём учила конкурсантов считать пальцы на ногах. Тогда он очень смеялся. Теперь Зубов опять сидел с открытыми глазами и с интересом наблюдал за происходящим.
    Старичок был известным человеком, издателем. Он слыл оригиналом, всегда голосовал против общих решений или имел «особое мнение».
    — Маргарита Семеновна, — Зубов обратился к Марсём с подчеркнутой учтивостью, от чего даму-доктора передернуло, — мы смотрели видеозаписи ваших уроков. Я заметил: у вас в классе висит портрет Януша Корчака. Вы ведь знаете его главный педагогический труд?
    Марсём кивнула — будто бы слегка поклонилась Зубову в благодарность за отмеченную подробность.
    — Не могли бы вы объяснить, почему вы повесили этот портрет над своим столом?
    — Здесь? Сейчас? Нет. Думаю, не могу.
    Старичка ответ почему-то удовлетворил. Он благосклонно кивнул, а дама-доктор пошла пятнами. Марсём отпустили и вызвали на сцену другого конкурсанта. Но зал еще некоторое время пребывал в оцепенении.
    А потом, во время церемонии награждения, этот старичок, Зубов, поднялся на сцену, чтобы сообщить публике свое особое мнение — отличное от мнения жюри. Среди всех участников конкурса Зубов выделил одну учительницу. Это Марсём. Он отметил ее способность выдумывать. Но дело не только в этом. Дело в особой смелости — заглядывать внутрь себя. Крайне важное качество! И трудновыполнимое.
    А вообще — он зато, чтобы педагоги как можно больше «какали».
    Тут Зубов сделал небольшую паузу, наблюдая произведенный эффект, а потом разъяснил: прошло время, когда в педагогике требовалось задавать вопрос «Что?» — «Что надо делать?». Теперь настало время другого вопроса — вопроса «Как?» — «Как делать это „что“?».
    Тут все поняли, что старичок — шутник и проказник, и облегченно рассмеялись. А он объявил, что награждает Марсём специальным призом: она поедет на практику в Швецию, в одну необычную школу. Зубов обнял и расцеловал Марсём и подарил ей цветы. Получилось, что она тоже победила.
    Как и В.Г.
    
   

   

    

     7
    

    — Ну, и что мы имеем? — мама попыталась перевести разговор в рациональное русло. — В чем главное достоинство этой учительницы? В том, что она не желает говорить о любви к детям? На этом основании мы должны отдать к ней ребенка? Не вижу логики.
    — Вы, Ольга Викторовна, как я вижу, вполне разделяете позицию основного состава жюри, — засмеялся В.Г.
    Но дедушка не поддержал маму. Он, казалось, был очень заинтересован рассказом В.Г.
    — Я думаю, в Маргарите Семеновне есть нечто, привлекательное и для вас, — В.Г. серьезно посмотрел на маму. — Ее, к примеру, очень волнует, что дети голодают.
    — Я не понимаю, почему это должно меня привлекать. И какое отношение это имеет к нам, И Алине? Мы же не в Африке.
    В.Г. секунду-другую пытался изображать скорбь, но не выдержал и громко рассмеялся. Ему доставляло явное удовольствие вводить маму в заблуждение: мамино лицо при этом утрачивало ехидное выражение и выглядело совершенно беззащитным.
    — Маргарита считает, что дети голодают не только в Африке, но и в наших широтах. А именно — в школе. Им не хватает пищи для внутренней жизни. И эта внутренняя жизнь, точнее — пища для нее — и должна быть предметом педагогических забот.
    — Ну, знаете ли…
    В этот момент мама вспомнила про фундамент, о котором ее предупреждала тетя Валя. Она решительно не понимала, как Марсём может обеспечить мне приспособленность к будущей жизни. Но В.Г. уже перестал смеяться. Только напряженная внутренняя жизнь, считала Марсём, со временем превращает детей в писателей и художников, делает их нервами человечества.
    Тут мама почти испуганно посмотрела на дедушку. Дедушка выглядел довольным.
    — Папа, ты же не думаешь, что эта Маргарита Семеновна, эта Марсём разбирается в стержнях? И все эти разговоры о внутренней жизни, о голоде — косвенный признак?
    — Нет, Оленька, это не косвенный признак, — дедушка ласково погладил маму по руке. — Не косвенный, милая. А прямой. Самый что ни на есть прямой.
    И он глубоко и удовлетворенно вздохнул. Ведь бабушка в этот момент его обязательно поддержала бы. А она была по-своему великим человеком.
   

   

    

     Дневник Марсём
    

    …Я повесила над столом портрет Корчака. Почему?
    Потому что кончается на «у»!
    По-моему, исчерпывающий ответ. Есть вещи, которые лучше не объяснять — прослывешь идиотом. Или получится какая-нибудь пошлятина — вроде любви к детям или ко всему человечеству.
    

    И какая нелегкая занесла меня на этот конкурс? Директор уговорил? Оригинальный метод работы? Самобытное видение проблем?
    Выпендриться захотелось — вот и согласилась. А раз согласилась, нужно было играть по правилам.
    Выйти и сказать: «Корчак — это наше все! И скоро ученые откроют в мозгу центр демократии. Примешь пилюлю — и готовый демократ!»
    Глядишь — и обскакала бы этого В.Г. сего химической любовью.
    Так нет же! Не хватило смелости публично соврать.
    А может, надо было честно сказать: я была молодая и глупая, когда повесила этот портрет. Я и правда тогда думала: вот они, мои ценности. И собиралась внедрять их в своем классе. Я мечтала, как приду искажу детям: берите! Веемое — ваше.
    И в один прекрасный день действительно сказала: давайте придумаем законы и будем по этим законам жить. Детям предложение показалось интересным, и они быстро — за два урока — насочиняли много разных законов, записали их на альбомный листик и сдали мне, чтобы я вклеила листик в рамочку и повесила на самом видном месте.
    Я, очень довольная, принесла итог коллективного труда домой и стала трудиться над рамочкой. Пока рамочка сохла, я решила вникнуть в содержание. И чем дальше читала, тем яснее понимала: дети, которых я пять лет учила прекрасному, доброму и вечному (с четырех годочков), — полные кретины. А может быть — даже наверняка — кретины не они, а их учительница. Уж она-то полная кретинка. Демократка. И надо что-то с этим делать. И с учительницей, и с этими законами.
    Я решила: надо попробовать еще раз. По-другому. Я сказала: посмотрите на эту фотографию. Это Януш Корчак. Фашисты отправили его в лагерь смерти вместе с детьми, и там они погибли в газовых камерах. Но это случилось, когда началась война. А до войны Корчак писал книжки и придумывал для детей праздники. Он придумал праздник первого снега. В этот день в интернате отменялись уроки, и все — дети и взрослые — бежали на улицу играть в снежки.
    Когда выпадет снег, мы тоже устроим такой праздник. Хотите?
    Дети хотели. И я думала, что успешно внедряю ценности. Нужно только дождаться снега.
    И снег наконец выпал.
    Лучше бы он не выпадал. Это желание лишний раз подтверждает кретинизм учительницы: ведь в наших широтах оно невыполнимо. Но я тогда не один раз подумала: «Лучше бы он не выпадал!»
    На следующий день после первого снега, этого снежного праздника демократии, когда все мы играли в снежки, и валялись, и промокли насквозь, и, казалось, были вполне счастливы, ко мне пришла Анина мама.
    Она пришла перед уроками, хотя существовало правило — не портить мне перед рабочим днем демократическое настроение. Анина мама нарушила правило. Она была кроткой и тихой женщиной. Но в тот день пришла перед уроками. Ее попросила прийти Аня. Она была такая же, как мама. Такая нежная и чувствительная девочка. И еще — армянка. Точнее, ее родители были армянами. Этому обстоятельству я как-то не придавала значения.
    У меня была своя классификация. Я делила родителей на три части: активные, сочувствующие и бесполезные, по степени их участия в классной жизни. А тут вдруг оказалось, можно по-другому. По этой не очень важной для меня классификации, Анины родители — армяне. И во время нашего демократического праздника, воплощаемого в жизнь корчаковского наследия, к Ане подбежал Кирюша. Такой красивый мальчик с большими голубыми глазами, такой большой младенец с брутальными чертами будущего самца. Подбежал и шепнул ей на ухо: «Твой отец — черножопый!» А потом засунул ей снежок за шиворот.
    Снежок за шиворот — ерунда. Это, может быть, признак чувства. Даже наверняка — признак чувства. И даже «черножопого папу» при некоторых усилиях можно расценить подобным образом. Такое извращенное признание. У детей бывает. Но, чтобы это понять, нужно было начитаться Фрейда и других из его компании. А я тогда еще не начиталась. Я была молодая. Демократическая кретинка. Я читала Корчака. «Как любить детей». И эта «черножопость» — в свете праздника первого снега — совершенно выбила меня из колеи. Анина мама сказала, девочка весь вечер плакала, не хотела идти в школу. В мой демократический класс!
    Я озверела. Я влетела в класс с перекошенным лицом и сказала очень тихо и страшно: «Посмотрите все на меня! На меня! Вы тут вчера законы сочиняли — кого за что наказывать. Но я — главнее всех. Я главнее вас и ваших законов. И в этом классе все будет так, как я решу. Если кто-нибудь из вас когда-нибудь обзовет кого-нибудь черножопым, или хачиком, или жидом — какие вы там еще слова знаете? — он вылетит из этого класса в два счета! Я понятно говорю?» Им было понятно. Им было понятно: я великая и могучая. И я страшно разгневана. А законы — это игра. Это не важно.
    Мама Кирюши потом пришла ко мне извиняться. Он так испугался, что сам прислал ее в школу. Она сказала, Кирюша еще не понимает. Эти обзывательства — дурное влияние старших братьев. Разрыв-то у них — десять лет. Им, дуракам, уже по двадцать. А Кирюша — маленький. Поздний. И — она смутилась — случайный. Она им скажет, чтобы при маленьком «не выражались». Обязательно скажет. Ведь они в семье меня очень ценят. Меня и мой класс, где детям хорошо. Им так весело, детям, в моем классе, так интересно!
    После этого я по всем правилам, по всем жизненным показаниям должна была снять портрет Корчака со стены. Но я его не сняла. Почему? Потому что кончается на «у». На «у».
    
Другая запись

    Когда пишешь дневник, всегда немного хитришь. Вроде выводишь себя на чистую воду, а сам все представляешь, как кто-нибудь другой будет эти страницы полистывать да почитывать. Какой-нибудь педагог-потомок. И из-за этой мысли — о потомке — ты все время должен себя корректировать. Откроет потомок тетрадку, а там — «дети-кретины» и «учитель-кретин». Учитель еще ладно. Это допустимо. А вот чтобы детей так обзывать… Может создать неправильное представление о происходящем.
    Так вот, объясняю для потомков: мой папа был учителем русского языка. Меня обучали говорить «скушно», «булошная» и «молошница». А еще «дощ». И что «кофе» — он.
    Самым сильным выражением у нас в семье было слово «дура». Когда отец раздражался, он говорил: «Дура, сколько страниц „Мурзилки“ ты сегодня прочла? Ни одной? Что же ты хочешь от жизни?» Этого было достаточно, чтобы я, глотая слезы, приступала к самоусовершенствованию. И еще мама, которая тоже была педагог, учила меня не повышать голос: это вредно для детей и рассеивает их внимание. Они не вникают в смысл угрозы, они просто пугаются. Сильных звуков. Поэтому надо говорить спокойно. Всегда говорить спокойно.
    
    И я старалась не повышать в классе голос. Я никогда не обзывала детей.
    Ни кретинами, ни кем. Потому что демократические ценности обязывают уважать чужую личность. А про себя я думала, что они — мои первые, мои неповторимые, мои незабываемые и незаменимые. Когда они сочинили эти идиотские законы, я просто впала в отчаяние. Что в мозгу нет центра демократии. Что нельзя послать туда электрический разряд и установить в классе свободу, равенство и братство. Еще я поняла, что плохо их учила. Раз они придумали такие законы. И такие наказания. А до этого я думала, что учу их хорошо. Что им вообще со мной хорошо. Но оказалось, им часто бывало плохо. Даже тогда, когда я думала, что им хорошо.
    И я ничего не знаю об их внутренней жизни. О том, что у них внутри. А это важно. Это, может быть, самое главное — думать про их внутреннюю жизнь. Про то, как там все происходит. Может, центр демократии у них потому и не образовался: я начала не с того конца.
    И я тогда дала себе слово: когда у меня будут «новые» дети, я начну по-другому. Я вообще стану другим человеком. Не буду больше такой правильной и нагруженной ценностями. Я буду учиться вглядываться — чтобы угадывать нечто про внутреннюю жизнь. Возможно, им чего-то не хватает для этой жизни. Взрослого внимания. Моего проникающего внимания. Ведь хорошее сочетание — «проникающее внимание»? Что-то вроде проникающего излучения, для которого телесное — не препятствие.
    А Корчак пусть висит над столом. Пусть смотрит, как у меня получится. Как я буду играть с детьми в игры, которые придумаю для них сама. Точнее, которым позволю вырасти из нашей совместной жизни, из нашего трудного совместного бытия…
    
Другая запись

    Для потомков: специально переписала в тетрадку те самые законы, с которых все началось. В скобках — мои комментарии. Чтобы было понятней.
    
Законы (написано зеленым, подчеркнуто красным)

    1. Нельзя драться, пока кто-либо заплачет. (В том смысле, что если уже кого-то довели до слез, то дальше нельзя.)
    2. Нельзя бить по лицу.
    3. Нельзя бить ногами.
    4. Нельзя, чтобы мальчик бил девочку, и наоборот.
    5. Нельзя ругаться в классе матом.
    6. Нельзя опаздывать.
    7. Нельзя пропускать дежурство.
    8. Не брать чужие вещи без спроса. (Было «без спросу».)
    9. Не мешать вести урок учительнице. (Видимо, мне.)
    10. Нельзя пропускать занятия, не предупредив учительницу.
    11. Нельзя оскорблять друг друга.
    
Наказания (написано синим, подчеркнуто красным)

    1. За слезы человека, которого побили, — Три дня поливать цветы. (Сохраняю пунктуацию.)
    2. За побитие по лицу — Дополнительное задание по русскому языку.
    3. За побитие ногами — дополнительное задание по математике. (Почему выше с большой буквы, а здесь — с маленькой, не знаю.)
    4. За драку мальчика с девочкой они получают уборку в классе четыре дня.
    5. За ругательство матом — три дня поливать цветы, два дня убираться в классе и еще дополнительное задание по русскому языку. (Это что — хуже, чем «побитие по лицу»?)
    6. За опоздание — выучить стихотворение.
    7. За пропускание дежурства — дополнительные три дня уборки.
    8. За вещи, которые взяты без просу (народная этимология) — задавать 1 5 вопросов ему по теории. (Это я придумала такую форму опроса: кто-то выходит к доске, а остальные формулируют вопросы по прочитанному дома. Казалось — умно!)
    9. За мешание вести урок учительнице — учить правила и стихотворение. (Особенно мне нравится последняя мера.)
    10. За пропущение уроков без предупреждения не ходить на прогулку и читать десять страниц (Думаю, из своей «любимой» книги).
    11. За оскорбление друг друга — дополнительное задание по русскому языку.
    
    
   

  

  

   

    Часть вторая
   

   

    

   

   

    

     8
    

    Дедушка готовился к встрече с Марсём. В.Г. позвонил, что мы можем идти, он договорился. У Марсём в классе уже больше нет мест, но она попросит директора зачислить меня, потому что полностью доверяет характеристике В.Г. И как она может ему не доверять, когда он целует дамам ручки!
    Мама поинтересовалась, целовал ли В.Г. ручку Марсём. В.Г. по телефону хмыкнул и на вопрос не ответил. Мама положила трубку и пошла гладить дедушке рубашку. Последний раз он надевал эту рубашку, когда забирал нас с мамой из роддома. Теперь, сказала мама, такие рубашки никто не носит. Никто, кроме дедушки. Но эту рубашку очень любила бабушка, любила, как дедушка в этой рубашке выглядит, и дедушка хотел надеть ее на встречу с Марсём. Рубашка полностью себя оправдала, сказал он после встречи.
    Я думаю, значение рубашки дедушка переоценивал. Он проникся симпатией к Марсём задолго до встречи. А Марсём почувствовала если не симпатию, то некоторое облегчение уже в тот момент, когда мы с дедушкой появились на школьном дворе: она смогла передоверить дедушке ноги, которые держала, и побежала за дворником.
    Это были самые несчастные и одинокие ноги, которые мне когда-либо приходилось видеть. Они торчали из отдушины, ведущей в подвал. Вместе с ними торчала попка в «воротничке» из подола пальто. Все остальное, включая голову, застряло: двинуться назад, туда, где торчали ноги, оно не могло. Из отдушины доносились ясно различимые всхлипы.
    
    — Нужно спуститься в подвал и протащить его в ту сторону, — объяснила Марсём дедушке. — Подержите, пожалуйста, ноги, пока я туда спущусь. А то проскользнет вниз раньше времени — костей не соберешь. Нужно ключи раздобыть. Эй, Егорка! Не плачь! Я уже бегу тебя спасать. Не плачь, говорю. Лучше пой что-нибудь. Мужественное. Споете с ним, ладно?
    Дедушка кивнул, выражая готовность сделать все возможное во имя спасения обладателя ног, и Марсём убежала. До этого я ни разу не слышала, чтобы дедушка пел. И он, видимо, был не очень уверен в своих силах. Поэтому попытался несколько отсрочить данное обещание.
    — Как же ты туда забрался? А?
    Попка не отвечала. Но сведения не замедлили поступить от толпящейся вокруг публики, выражавшей к происходящему самый живой интерес.
    — Это Егор, — доверительно сообщила дедушке одна девочка. — Он был собака Баскервилли. Он выть умеет.
    — Вчера по телику показывали, — стоявший рядом мальчик решил внести в сообщение ясность. — Про Шерлока Холмса. И там была собака. Такая страшная, огромная. В огнях на болоте.
    — Она жила в темноте. И Егор полез в подвал. Выть оттуда. Чтобы всем страшнее было.
    Получив исчерпывающую информацию о причинах возникшего в отдушине затора, дедушка решил перейти к выполнению порученного ему задания — к пению.
    — Ну, Егор, давай с тобой споем. Мужественную песню для поднятия духа. Ты какие песни знаешь?
    — Я знаю песню «Врагу не сдается наш гордый „Варяг“», — сказал мальчик, рассказавший про телик. — Ее моряки пели, когда тонули.
    — И я знаю, — обрадовался дедушка поступившему предложению. — А Егор знает?
    Всхлипывания стихли: видно, Егор прислушивался к разговору. Но судить о его готовности поддержать певческую инициативу было невозможно. Оставалось только надеяться. Поэтому дедушка обратился к автору идеи:
    — Ну, давай, начинай!
    — Наверх вы, товарищи, все по местам! — заговорил мальчик громким изменившимся голосом, ненатурально растягивая слова. Призыв «Наверх!» прозвучал актуально. Поэтому дедушка решил вступить, не откладывая.
    — Последний парад наступа-а-ает! Врагу не сдается наш гордый «Варяг»! — протянул он, и, к моему удивлению, у него получилось даже лучше, чем у мальчика. — Помогайте! — кивнул дедушка, призывая окружающих принять участие в акции. И для верности повторил: — Врагу не сдается наш гордый «Варяг»!
    Несколько голосов подхватили слова и отдельные окончания. Неожиданно из дырки донеслось приглушенное: «Пощады никто не желает!» Песня подействовала надлежащим образом. И вдохновленный дедушка закрепил достигнутый эффект повторением припева.
    — Я те покажу, «пощады»! Не желает он! — голос доносился из глубины подвала и принадлежал сторожу-дворнику. Судя по всему, Марсём несвоевременно потревожила его покой. — Я те покажу, «не желает»!
    Сторож-дворник решил спуститься в подвал вместе с Марсём, убедиться во всем своими глазами и по всей форме доложить начальству о безобразии. Как о каком? Вот об этом. Дети в подвал лазают! Отдушину заткнули. Режим проветривания нарушают. Хотят, чтобы сгнило все. Чтобы школа рухнула. Распустились! Сторож-дворник громыхнул Чем-то — видимо, стремянкой. Затем ноги Егора в воротничке из подола пальто испытали потрясение: сторож-дворник хорошенько тряхнул Егора в целях безопасности школы, выволок из дыры, лишив нескольких пуговиц, и всучил Марсём.
    — На, забирай своего хулигана! Ишь, пощады он не желает!
    После чего, продолжая громыхать и ругаться, выпроводил их наверх.
    Скоро Марсём привела Егора к нам. Он что-то размазывал под носом, но уже улыбался. И Марсём, казалось, дышала свободнее: с ее лица ушло напряженно-озабоченное выражение. Но нужно было что-то сказать. Что-нибудь порицающее, педагогическое. И она придумала: присела перед Егором, заглянула ему в лицо и спросила:
    — Ты зачем туда полез? Захотел в пасть к дракону?
    Егор взглянул на Марсём с любопытством. Все другие, топтавшиеся у отдушины, тоже смотрели с интересом и украдкой поглядывали на дыру. Было очевидно: в пасть к дракону хотят все — кто играл в собаку Баскервилей и кто не играл.
    И Марсём поняла. Но решилась не сразу. Прошел год, прежде чем она открыла для нас пасть дракона.
   

   

    

     9
    

    Жорик и Илюшка подобрали покинутую хозяйкой Барби, дождались, пока все уйдут гулять, спрятались в спальне и раздели беззащитную куклу догола. Они хихикали, уставившись на пластмассовые выпуклости, и по этому хихиканью были обнаружены. Сначала Марсём молчала — долго и тяжело. Это сразу заставило малолетних преступников потерять вкус к жизни. Потом она заговорила, глядя в пространство и не обращаясь ни к кому лично.
    Больше всего, сказала Марсём, мне хочется раздобыть еще одну куклу. Такую же голую. На специальной веревочке. И повесить каждому из вас на шею. (Тут она посмотрела — сначала на Илюшку, а потом на Жорика.) Как орден за совершенные деяния. И чтобы все видели. А то ишь — спрятались! Кстати, чья это кукла? Большой Насти? Вот и поделились бы с ней своими открытиями. Но, сказала Марсём самым жестким голосом, я так не сделаю: мне жалко кукол. И стыдно перед Настей. А на вас смотреть противно. Она резко повернулась и ушла на улицу, к остальным, отыскала там Настю, велела ей привести свою куклу в порядок и убрать в шкаф.
    Жору с Илюшкой Марсём не замечала два дня. В тот злополучный день они сами старались не попадаться ей на глаза. Но на следующее утро вступил в действие закон о любви к первой учительнице, и Илюшка уже не мог выдерживать подобной немилости. Он вертелся рядом с Марсём — неправдоподобно вежлив и неприлично послушен, все время поддакивал и заглядывал ей в лицо. Мрачный, как туча, Жорик следовал за ним по пятам и был на редкость миролюбив. Так что классная общественность тут же заподозрила неладное.
    — Ты чего? Совсем рехнулся? — выразила всеобщее недоумение Вера. — Тихий такой?
    — Может, у него умер кто, — великодушно предположила Наташка.
    — Да… Умер… Если хочешь знать, я сам чуть не умер, — заметил Жорик. — Марсём вчера знаешь как ругалась?
    Илюшка вздохнул и согласно закивал:
    — Хотела куклу на шею привязать.
    — Какую куклу? Мою Барби, что ли? — Догадалась Настя и тут же дала волю возмущению: — Так это вы порвали ей платье? А я думаю: кто порвал? И еще под кровать бросили! Потом жалуются: «Марсём руга-а-алась!» — это Настя пропела противным тонким голоском. — Вот и правильно, что вас наказали.
    — Правильно, правильно, — заворчал Жорик. Не надо кукол разбрасывать! — он внезапно решил использовать свое положение в воспитательных целях. — А то разбрасывают тут, а потом — платье порвали.
    — А ты — не хватай, — резонно заметила Вера.
    На этом публичный разбор инцидента был исчерпан.
    
    Не успела забыться история с куклой, как поступили жалобы на Ромика: он пытался проникнуть на женскую половину туалета, проявив интерес к тому, что там, у девочек, в трусах. Обладательницы трусов сообщали об оскорблении своей чести плаксиво и настойчиво и в конце концов вывели Марсём из себя. Она велела всем девочкам достать трусики, в которых они ходили на уроки танцев, насыпала их щедрой кучкой перед Ромиком и пожелала ему приятного исследовательского труда.
    Ромик выглядел совершенно уничтоженным. Он был маленьким, худеньким, по природе своей совершенно безвредным, и обожал играть с девочками. Уличенный в неправедных намерениях, Ромик даже не пытался сдерживаться — только горько плакал, вызывая у заложившей его публики сочувствие, граничащее с нежностью. Марсём не была исключением. Она сказала: «О, Господи!», смела со стола трусы, швырнула их в корзинку и велела большой Насте проводить Ромика в умывальник.
    
    А через пару дней позвонил папа Егора. Егор принес домой машинку, сообщил он, немного волнуясь. Сначала Марсём не усмотрела в этом ничего криминального. Но, осторожно заметил Егоркин папа, его сын не мог толком объяснить, как машинка к нему попала. И, что особенно тревожно, это не первая машинка, пополнившая игрушечный автопарк Егора. За три дня до этого была другая. А на прошлой неделе к числу Егоровых игрушек был приобщен робот неизвестного происхождения. Из чего папа Егора заключил: он приносит чужие игрушки.
    На следующий день машинки и робот вернулись в школу, и каждая вещь нашла своего хозяина. Попытки Егора убедить собравшихся, будто машинки испытывали чувство потерянности и чуть ли не сами просились в руки, не оправдали себя. И Марсём предложила похитителю общественное соглашение:
    — Если в следующий раз тебе понравится какая-нибудь игрушка, шепни мне на ушко. Мы найдем хозяина и вместе с ним решим, на какое время ты можешь взять ее домой. Понятно?
    Но игрушки уже потеряли в глазах Егора всякую ценность: ведь теперь их не надо было «спасать от одиночества». Зато у него появилось новое пристрастие: для починки карандашей в классе завели большую общественную точилку. Точилка немного походила на мясорубку, у которой нужно крутить ручку. Она совершенно очаровала Егора своей технической мощью, и на некоторое время карандашный ремонт стал главным смыслом его жизни. Сначала починке подверглись Егоровские карандаши — сломанные и не очень. Они побывали в точилке-мясорубке по несколько раз, лежали в коробке, высунув наружу острые носики, и этим обстоятельством — полной готовностью к рисованию — расстраивали своего обладателя.
    Егор стал ходить по классу, заглядывать в чужие пеналы и заботливо спрашивать: «Тебе не нужно карандаш поточить? Смотри: у этого кончик уже притупился». В процессе самоотверженного общественного служения он то и дело поглаживал точилку, приподнимал ее и слегка взвешивал в руках.
    Марсём решила не дожидаться неприятностей.
    — Хочешь взять точилку домой?
    Егор не стал отпираться.
    — Сегодня пятница. Берешь на выходные. Плюс понедельник. Договорились?
    Егор повернулся к точилке, всунул в нее карандаш и стал медленно крутить ручку. Он сосредоточенно смотрел на вылезающую из точилки стружку и морщил лоб.
    — А в понедельник?
    — Что — в понедельник?
    — Как же тут в понедельник без точилки?
    — Ну, как-нибудь справимся.
    Егор еще сильнее наморщил лоб и продолжал разглядывать отходы производства.
    Когда за Егором пришли, Марсём напомнила про точилку.
    — Не, я раздумал, — сообщил вдруг Егор. — Раз вы догадались, что я хочу.
    — Раздумал? Тебе что же — неинтересно стало? — у Марсём даже лицо вытянулось от удивления.
    — Ну, да… И еще это… В понедельник всем надо будет. Папа взял Егора за руку, и они ушли. А точилка осталась.
    Марсём некоторое время смотрела им вслед. Потом — на точилку, будто на ней были начертаны загадочные письмена. И, наконец, поняла: выхода нет. Придется послать нас в пасть дракона.
    

    Вот тогда с холмов потянуло сыростью.
    
   

   

    

     Дневник Марсём
    

    Они думают, я повесила портрет Корчака над столом, чтобы быть на него похожей. Упаси Господи! Для этого нужно по меньшей мере совершить подвиг, погибнуть в газовой камере.
    

    — В детстве я читал ваши книжки, — говорит эсэсовский офицер Корчаку на вокзале, откуда уходит состав в концлагерь. — Эти книжки, они мне очень нравились. Поэтому вы можете быть свободны.
    — А дети? — спрашивает Корчак.
    — А дети поедут.
    — Вы ошибаетесь: не все в мире негодяи, — замечает Корчак. И не уходит. Остается с детьми. А по дороге в Треблинку, туда, где их ждут газовые камеры, рассказывает сказки.
    

    Я не могу этого слышать. Я — против подвигов. Если жизнь нормальная, в ней не должно быть подвигов. Я где-то читала: в реальности человек не совершает подвигов. Он совершает поступки. Подвиг это или не подвиг, решают другие люди. Потомки. Те, кто может взглянуть на чужую смерть со стороны. Они думают: ах, как красиво этот человек умер! Настоящий герой!
    А тот, кто действительно умирает, в газовой камере вместе с детьми, не совершает никакого подвига. Ему тоскливо, страшно, больно. Невыносимо ему. И он совсем не думает: как же красиво я тут помираю!
    Я просто ненавижу подвиги.
    
Другая запись

    Я просто ненавижу подвиги — когда их должны совершать взрослые, в реальной жизни. Но дети — это другое.
    Дети думают: как хорошо было бы героически умереть — только ненадолго. Спрятаться за кустик, подсмотреть, как другие будут тобой восхищаться, а потом ожить — будто ни в чем не бывало.
    А за это, за твою героическую смерть, за твой подвиг тебе многое простят — и телесную твою неустроенность, и темные твои желания.
    Только неизвестно, где и как совершить этот подвиг. Нету места. Не предусмотрено. Потому что, если жизнь нормальная, человеческая, никто не будет испытывать тебя смертью. Эта жизнь — про другое. Ноты еще этого не знаешь. Ты ничего не понимаешь. Тебе надо справиться с тем, что внутри.
    И приходится придумывать: пройтись по карнизу восьмиэтажного дома, сыграть в «Догони — убей» с автомобилем — прямо на проезжей части.
    Но это, как правило, не ценится. После этого отправляют на кладбище или в психушку. И нет ощущения подвига.
    На моей памяти был только один случай, когда человек мелкого подросткового возраста сумел найти форму сильному чувству.
    Пошел на бульвар, оборвал три клумбы тюльпанов протяженностью десять метров каждая и выложил под окном своей возлюбленной огромное красное сердце. Наутро все проснулись, посмотрели в окно, а там — сердце. И все сказали: «Ого! Вот это да! А парень-то не промах! Хоть и одиннадцать лет. Всерьез его зацепило. Молоде-е-ец! Ой, молоде-е-ец!»
    Хотя, по большому счету, надо было этому молодцу хорошего ремня всыпать — за то, что испоганил клумбы и лишил бульвар общественно предназначенной красоты.
    
Другая запись

    Если бы у них была возможность совершить подвиг в выдуманной жизни! В выдуманной, но чтобы была почти как настоящая. Будто ты уснул, а потом очнулся — с подвигом внутри. И дальше бы с этим жил. А это героическое внутри — оно как гарантия человеческого качества, даже если жизнь вокруг будет нормальная и не потребуется действительно умирать, задыхаться в газовой камере.
    И вообще: быть может, если совершать подвиги в детстве, лотом, во взрослой жизни, ни от кого не потребуется задыхаться. Не потребуется подвигов, которые будут признаны после смерти…
    
   

   

    

     10
    

    Холмы были самым красивым местом лесопарка, гордостью микрорайона. Они были довольно далеко от школы, и все вместе, классом, мы туда еще не ходили. Но знали: есть холмы.
    И вот теперь с холмов потянуло сыростью. Марсём стала зябнуть и кутаться в шаль, которую специально для этого принесла из дома. Она и нас призывала почувствовать, как комнату то и дело накрывают потоки непривычно холодного, колючего воздуха, проникающие в самое нутро: в холмах завелась Гниль.
    «Гниль поражала быстрые прозрачные ручейки, и те застывали вонючими старицами, добиралась до веселых прудов с рыбками и стрекозами, и они обращались в гиблые болота. В мутной воде стоячих водоемов появились странные липкие кучки зеленоватых яиц. С виду они напоминали кладки лягушачьей икры, но были намного крупнее и плохо пахли. Когда весеннее солнце посетило холмы и лучи проникли сквозь тину, кожистая оболочка яиц стала лопаться, выпуская на свет странных человекообразных существ с бородавчатой шкурой и лягушачьими лапами. Это были жабастые — хладнокровные порождения болотистой Гнили. Они расплодились и заселили холмы. А теперь охотились за принцессами».
    

    «Им нужны принцессы, — тихо повторила Марсём и внимательно на нас посмотрела. — Я, кажется, говорила: в конце года мы собирались устроить бал. Самый настоящий. Все девочки, как истинные принцессы, должны прийти во дворец в длинных платьях — точь-в-точь как у Золушки, когда она отправилась знакомиться с принцем…»
    Оказывается, речь шла о нас. Конечно, о нас! «Принцессы придут на бал в красивых длинных платьях, — Марсём повторила эти слова с удовольствием. Но тут ей в голову пришла новая, более „правильная“ мысль. — А может быть, они придут на бал замарашками, в своей старой грязной одежде, и превратятся в принцесс прямо на глазах у всех». Марсём заметила, как изменились наши лица, и удовлетворенно подтвердила: «Да-да, прямо на глазах у всех. По взмаху волшебной палочки!» Она сделала паузу, позволив слушателям справиться с чувствами: «Но жабастые могут помешать. Не только балу. Им нужны принцессы. Чтобы обратить их в чудовищ».
    
    Мне казалось, внутри меня все уже занято: там был стрежень, там жили разные мысли и чувства. А тут вдруг меня стал заполнять сладкий, тягучий страх, похожий на горький шоколад. Страх булькал от возбуждения, пускал пузырьки, делал меня легкой и горячей. Если бы я могла подпрыгнуть, то взлетела бы к потолку.
    Принцессы, бал, жабастые… Наташка тоже не могла сдерживаться — схватила меня за руку и сжала изо всех сил: «О-о-о!»
    «Жабастые давно бы расправились с принцессами. Если бы не принцы, — теперь Марсём смотрела на мальчишек. — Принцы им очень мешают. Ведь они никогда не позволят, — она снова сделала паузу, — не позволят посадить кого-нибудь в клетку».
    Вершители «невинных гнусностей» исчезли. Благородные принцы застыли от напряжения, сживаясь с уготованной им миссией.
    «Принцы отправятся в путешествие, в настоящее рыцарское приключение — чтобы сокрушить Черного Дрэгона, повелителя жабастых».
    «Говорят, Черный Дрэгон тоже появился на свет из яйца. Только никто этого не видел. Никто, кроме Беспечной птицы. Беспечная птица сидела на ветвях ивы, росшей у самого болота. Когда-то дерево склонялось над прудом, чтобы любоваться на свое отражение в чистой воде. И птица прилетала сюда за тем же. Она смотрелась в воду и время от времени выражала свое мнение по поводу увиденного: „Уй-ти! Уй-ти!“
    Потом отравленная гнилью вода позеленела, заросла тиной и перестала радовать глаз отраженьями деревьев и птиц. Но ива уже не могла разогнуться. А Беспечная птица была слишком беспечной, чтобы менять привычки. Она продолжала смотреть на то, что можно было видеть, — на зеленую тину, и время от времени восклицала: „Фьють-фьють!“ Потому что „Уй-ти!“ теперь не годилось.
    И вот она увидела, как из кожистого яйца, вызревшего в зарослях камыша, выбрался странный малыш. Он был самым темным и самым бородавчатым из всех жабастых, когда-либо появлявшихся на свет. И птица не могла сдержать удивления: „Уй-ти! Уй-ти!“ Маленький жабастик оглянулся вокруг, ухватился за тростниковые метелочки и позвал: „Мама! Мама!“ Но мамы не было. Вокруг вообще никого не было. Кроме Беспечной птицы, которая тут же закричала: „Мама — фьють! Мама — фьють!“ Что она хотела этим сказать, никто в точности не знает: птица была Беспечной и не отвечала за свои слова. Малыш, услышав пронзительное „Мама — фьють!“, горько расплакался. А птица все продолжала кричать. И от этих криков горечь жабенка стала свиваться в тугой жгут и биться о стенки сердца, пытаясь вырваться наружу. Но сердечный мешок жабастых достаточно прочен: он выдержал удары жгута. Горечь так и осталась внутри, отравляя жабенку вкус к жизни, а сердце изнутри покрылось мозолями, затвердело и потеряло всякую чувствительность.
    Он сделался молчаливым и подозрительным. Ядовитые болотные пары пропитали его злобой. И скоро злоба заполнила его до краев — ведь он был пуст: ни одно доброе чувство не сумело в нем угнездиться. Жабенок рос под крики Беспечной птицы, и вместе с ним росла его злоба. Редкий цвет бородавчатой кожи сделал его заметным, безжалостность вселила в окружающих страх и подарила над ними власть. Он получил имя — Черный Дрэгон, и это имя заставляло трепетать.
    У Дрэгона не было никаких желаний, кроме безграничной жажды власти. Лишь одно пристрастие преследовало его: он любил слушать детский плач. Быть может, этот плач странным образом напоминал ему первые часы жизни — когда сердце его еще было мягким и он думал найти свою маму.
    Чужой плач стал для Дрэгона главной пищей естества, и он научился его множить.
    Дрэгон заставил духов болота раскрыть свои магические тайны и обучить жабастых секретам магии и колдовства, чтобы превращать людей в страшилищ. Для этой цели годились не все люди, а только принцессы — причастные сказочной красоте, обожаемые детьми.
    Принцесс сажали в клетки и поили специальными зельями. Через некоторое время они покрывались дикой черной шерстью, у них отрастали желтые зубы — такие длинные, что торчали изо рта, — и кривые когти, вонзающиеся в ладони. Принцессы превращались в чудовищ, послушных злой воле, и их посылали пугать маленьких детей — чтобы те плохо спали по ночам и плакали от страха».
    Как плакал сам Дрэгон, когда был маленький: «Мама — фьють! Мама — фьють!»
    «Но наши принцы, — в голосе Марсём зазвучали торжественные нотки, — не допустят этого. Они вступят с Дрэгоном в битву, сразятся с ним и победят. Они совершат подвиг подвигов!»
    Марсём перевела дыхание и, придавая грядущим событиям несколько больше неопределенности, уточнила: «Постараются совершить».
    Принцессы тоже отправятся в путешествие. Это очень опасно, но необходимо: они станут хранительницами жизней принцев.
    
   

   

    

     11
    

    Жизни принцев мы плели на уроках труда — цветные шнурки, шесть боевых и один неразменный. Почти как мойры, заметила Марсём.
    Во времена древних греков мойры были богинями судьбы. Они сидели высоко на горе, суровые и беспристрастные, и пряли нити человеческих жизней. «Знаете, как выглядит пряденая жизнь?» — спросила Марсём.
    В юности они с друзьями ходили в поход, в Карелию. Пришли в деревню и попросились на ночлег в один дом. Там жила бабушка. Парни из туристской группы накололи ей много дров, на всю зиму. За это бабушка истопила для них баню. А потом отвела Марсём в маленькую летнюю кухню. Там была дровяная плита. Бабушка взяла «разжошку» и затопила печку. Пока печка чадила, а вода закипала, Марсём расспрашивала бабушку про жизнь. Бабушка сказала, что прядет помаленьку. Раньше пряла много, а теперь помаленьку. Марсём попросила показать, как это — прясть? Бабушка вынесла деревянную прялку — совсем простую, ручную, вырезанную из цельного корня елки. Нацепила на гребень клок собачьей шерсти, послюнявила пальцы и стала вытягивать из шерсти маленькие пучочки, скручивая их в нитку. Бабушка была очень старая, и Марсём подумала: она похожа на мойру. А нитка состоит из крошечных узелков. Узелки — как события жизни, из которых складывается судьба.
    Мы плели, почти как мойры. Только не беспристрастно. Мы должны были наделить узелки волшебной силой, вплести в нити свои надежды и заветные чаянья. Это совсем маленькое колдовство, говорила Марсём. Так поступали женщины во все времена, когда собирали мужчин в дальние странствия. И мы должны суметь.
    Мне нравилось плести с умыслом. Косички получались красивыми, тугими и ровными. Марсём, проходя по рядам, даже остановилась, чтобы полюбоваться на них. Но, быть может, в них пробралось какое-то неправильное чаяние? То, что сыграло с их обладателем злую шутку? Как с верным и благородным рыцарем Тристаном, выпившим чужой любовный напиток. Как с верным и благородным рыцарем Ланцелотом, охранявшим молодую жену короля.
    Если бы пришел некто и спросил, кому желаю я победы в бою с Дрэгоном, кому желаю совершить подвиг подвигов, я, конечно же, сказала бы: «Всем нашим принцам желаю я совершить подвиг! И для этого плету цветные шнурки жизни! И вкладываю в них свои чаянья и надежды». — «Нет, — возразил бы некто. — Ты должна назвать только одно имя!» Что бы я ответила?
   

   

    

     12
    

    Принцы сами выберут себе хранительниц, сказала Марсём. Это их привилегия, старый рыцарский закон: рыцарь выбирает даму, которой служит и которую защищает.
    — Тебе хорошо! Ты Петькины жизни хранить будешь! — проворчала Наташка.
    Она боялась, что ее не выберут. А я совсем не боялась. Я знала, как будет. Но и Наташка зря волновалась. У нас в классе мальчиков было меньше, чем девочек. А в защитниках, сказала Марсём, нуждаются все. И хранительницами тоже все хотят быть. Поэтому, кроме меня, Петя выбрал еще и Наташку. Сначала — меня, а потом — ее. Он не мог поступить иначе. Он всегда поступал правильно.
    

    Дедушка возил меня в школу на машине. Как-то, проезжая мимо троллейбусной остановки, мы увидели Петю с Наташкой и Петину бабушку. Дедушка притормозил, открыл дверцу и пригласил их сесть в машину. С тех пор он все время так делал. А иногда — очень редко, когда дедушка уезжал в командировку, — нас в школу провожала Петина бабушка.
    Петя был кругленький, пухлый и задумчивый. Никто не знал, о чем он думает: он мало говорил. Зато любил слушать — меня, Наташку, свою бабушку. Но меня — больше всего. Петина бабушка считала, я хорошо влияю на Петю. Она специально готовила пирожки и приглашала меня в гости. Обычно вместе со мной заявлялась Наташка. Это было почти неизбежно: Наташка жила в том же доме и считалась моей лучшей подругой. А пирожки ей нужны были гораздо больше, чем мне. Из-за развода Наташкина мама была «вся на нервах», и еда дома стала готовиться с перебоями.
    Я приходила к Пете в гости (с Наташкой и без Наташки), ела пирожки, смотрела мультики и играла в Петины игрушки, но я не могу сказать, в чем именно заключалось мое благотворное влияние на Петю. Наверное, я просто боюсь сказать. До сих пор боюсь.
    

    Очень скоро после того, как дедушка первый раз посадил в машину Петю с Наташкой и Петину бабушку, у Пети дома случилось несчастье. Его мама заболела. Она заболела не просто так, а будучи беременной. Врачи очень беспокоились не только за ее здоровье, но даже за жизнь. Петина мама должна была все время ходить в маске, и ей нельзя было общаться с теми, у кого насморк: даже самый маленький насморк мог запросто ее убить. А у Пети насморк был очень часто, и не маленький. И так получилось, что он стал опасен для своей мамы. Поэтому Петин папа увез маму жить куда-то за город и только иногда приезжал за сыном, чтобы отвезти повидаться с мамой, — когда у Пети не было насморка. Папа сказал, он заработает много денег, поедет за границу и достанет нужное лекарство — чтобы мама поправилась. Мама поправится — обязательно — и родит Пете сестричку. Но пока Петя должен терпеть и жить с бабушкой. Петя должен быть мужественным, не капризничать и хорошо учиться.
    И Петя терпел и жил с бабушкой. А Петин папа очень много работал. Больше, чем по силам нормальному человеку. Потому что, объясняла Петина бабушка дедушке, лекарство для мамы стоило баснословных денег. Но они, конечно же, справятся. Потому что — слава Богу! — есть Марсём, и вот — Алиночка.
    Петя старался следовать папиным наставлениям. Но у него не очень получалось хорошо учиться. Он часто бывал рассеянным, быстро уставал и рвался на перемену. Однако Марсём была его первой учительницей, он любил ее — в полном соответствии с законом, и это ему немного помогало. А Марсём знала про его маму и всегда сажала около себя. Часть уроков проходила на ковре. Мы сидели, скрестив ноги по-турецки, иногда лежали на животах. А Марсём рассказывала — про имена, про греков или про что-то другое. И было два места — рядом с Марсём, где все хотели сидеть. Раньше все сидели по очереди. А потом, когда Петина мама заболела, одно место, справа, закрепилось за Петей. Когда мы перебирались на ковер, Петя устраивался у Марсём под боком, как котенок, и она легонько прижимала его к себе. Она даже разрешала ему лежать, когда другие сидели. Если он вдруг начинал возиться и отвлекался, она прижимала его к себе чуть покрепче — чтобы он утих и сосредоточился. А когда ругала, говорила: «Ты мужчина или нет?» Потому что была уверена: Петя — не просто мужчина. Он верный и преданный рыцарь. Она так считала из-за меня.
    Вообще-то мы в классе следили, кто с кем вдруг встанет в пару и кто за кем бегает на перемене. И если вдруг кто-то бежал за кем-то «новым», это сразу замечали, начинали обсуждать, задирать или дразнить — из зависти или просто так, для интереса. И только над Петей не смеялись. Петя всегда вставал в пару со мной. И на музыкальных занятиях хотел танцевать только со мной. Танцевал он очень плохо: не попадал в такт музыке, и его ногам требовалось много времени, чтобы освоить новое движение. А у меня все получалось легко. И наша учительница танцев Юлия Александровна часто ставила меня в пару с другими мальчиками — более ловкими и подвижными. Но когда мы сами становились в пары — как хотели, Петя неизменно оказывался в одной паре со мной. И еще он ездил вместе со мной в школу и обратно. И я ходила к его бабушке на пирожки. И мы играли в его игрушки.
    Петя любил строить из кубиков. Когда он был один, он всегда строил — дома, башни, заборы, гаражи. Большие, маленькие, все время разные. Но в этих домах и башнях никто не жил. В гаражах иногда стояли машины. Но они были будто бы ничьи. Меня это удивляло. Когда я строила домик — даже самый маленький, — я сразу туда кого-нибудь поселяла, и там начинало что-то происходить. А Петя строил ради чего-то другого, чего я понять не могла. Ради того, чтобы это было и занимало всю комнату, и даже иногда вылезало в коридор. Однако, когда я предлагала заселить его город, он всегда соглашался. Он был рад, что у меня есть желания. Я приносила с собой человечков, и зверюшек, и маленьких монстров. Они занимали разные углы и башни, ходили друг к другу в гости, праздновали дни рождения, пели, танцевали, ссорились и воевали.
    Петя сидел и смотрел, как я играю. Смотрел — и ничего не предлагал. Он не смел вмешиваться в жизнь моего игрушечного мира, будто это могло мне чем-нибудь повредить. Только иногда тихонечко просил: «Ну, играй вслух!»
    Куколки и монстры, конечно же, разговаривали между собой. Все время разговаривали. Но их голоса звучали внутри меня. А снаружи лишь было видно, как фигурки перемещаются туда-сюда. Поэтому Петя и просил: «Ну, играй вслух!» Играть вслух было труднее. Иногда я соглашалась, а иногда — нет.
    А он соглашался всегда: чтобы случилась гроза, или землетрясение, или налет инопланетян, и его город, огромный прекрасный город, который он строил три дня, вдруг начал рушиться. Так бывает, говорила я. Даже на самом деле. Землетрясение может стереть с лица земли не только город — целую страну. Главное во время землетрясения — спасти жителей. Хотя бы не всех, а героев. Главных. Потому что главные герои могут построить другой город, еще лучше. Или вообще переселиться жить на другую планету. И Петя смотрел, как от устроенных мною толчков или от падения неопознанных летающих объектов рушатся его башни, заборы и гаражи — и соглашался: главное — спасти жителей. И помогал мне их спасать. А потом строил новый город. Будто бы — на другой планете. Это я настаивала, что на другой. Или Наташка, которая тоже любила землетрясения и катаклизмы. И он строил. Для меня.
    А когда мы были в пасти дракона, он спас нас с Наташкой от жабастых. И наше спасение помешало ему совершить подвиг подвигов.
    
   

  

  

   

    Часть третья
   

   

    

   

   

    

     13
    

    Дедушка проводил меня до школы. И еще немного постоял на крыльце, глядя, как мы уходим по дорожке в направлении леса и исчезаем за деревьями. Но я не обернулась. Никто из нас не обернулся.
    Пасть дракона открылась!
    Тропинка становилась все уже. Мы старались идти тихо. Мы старались не разговаривать. Марсём сказала, надо быть наготове. С этой минуты — все время наготове.
    Принцы шагали, выстроившись с двух сторон от колонны, чтобы прикрывать собой принцесс. Они были серьезны и собранны. Они сжимали в руках оружие, которое дал им Отшельник, — короткие палочки с тряпичными шарами на конце.
    Отшельник сказал, Дрэгон в сто раз сильнее принцев. Нужно нанести ему сто ударов. Сто, ни на один меньше. Тогда он утратит свою злобную силу и падет. Это очень трудно и опасно: у Дрэгона тоже есть булава — огромная, с семью шарами. Он будет размахивать булавой и бить принцев шарами. Со всей силы. Глупо думать, будто он станет жалеть кого-то в бою. Если мы боимся биться, если мы боимся боли, лучше повернуть назад. Принцы сказали: «Ни-за-что!» И принцессы сказали: «Нет!» Отшельник кивнул, соглашаясь.
    Но заставить Дрэгона драться тоже непросто. Нужно попасть в заповедный круг Зеленого холма. Там он не сможет избежать боя. А его слуги не смогут ему помогать: вход в заповедный круг для них заказан. Зато жабастые рыщут вокруг, подстерегают путников по оврагам, устраивают засады в кустах. Они похищают их жизни, и путники каменеют, не в силах сдвинуться с места. Чтобы миновать стражей холма, нужно волшебное покрывало. В нужный момент оно сделает нас невидимыми для врагов. Это покрывало Отшельник нам дал.
    
    В случае опасности нужно сразу встать плотным кольцом и набросить на всех ткань.
    Покрывало могло стать спасением. Но жабастые напали, а мы не сумели сбиться в кольцо. Мы растерялись.
    У принцессы Наташки глаза вдруг стали большими-большими, и она закричала. Закричала так громко, что сначала мы смотрели только на нее — как она кричит и на что-то показывает. А потом тоже увидели: из густого низкого куста на изгибе тропинки торчала голова. С всклокоченными зелеными волосами и с серьгой в ухе. Конечно, мы ожидали страшных опасностей и ужасных приключений. Но голова все равно оказалась полной неожиданностью. И вслед за Наташкой закричали все. Поднялся страшный шум, и призыва Марсём занять оборону никто не услышал. Вдалеке, между елками, тоже мелькнуло что-то зеленое. И захлопало лапами в зеленых варежках. А «голова» вынырнула из кустов и бросилась к нам. В тот момент мы совсем не могли думать. И не могли занять оборону. От страха мы сбились в визжащую кучу, и это нас спасло: Марсём кое-как набросила на наши головы покрывало. Но мы ей почти не помогали, мы только боялись. Покрывало все время соскальзывало. «Голова» приближалась, и Наташка вдруг усомнилась в волшебных свойствах покрывала: а вдруг ее видно? Вот же она, вот, на виду у врагов! И «зеленая голова» несется прямо к ней. И непременно ее схватит. Она вдруг выпустила мою руку и бросилась бежать.
    — Стой! Назад! — закричала Марсём.
    Мы все вцепились друг в друга. «Голова» в два прыжка настигла принцессу и схватила за руку. «Спасите! Помогите! Он съест меня! Он оторвет мне руку!»
    Я вывернулась из-под покрывала, бросилась к Наташке на помощь и вцепилась в нее, как дед в репку. Жабастый задорно тряхнул серьгой в ухе: «Тц-тц-тц, малявочки! Ловись, рыбка, большая! На один крючок — сразу две!»
    И тут появился принц Петя. Он мчался к нам на помощь, охваченный яростью, маленький и страшный. Он бросился на жабастого, как отчаянный гном на великана. Не так, как учила Марсём. Не сзади, где болтались заветные хвосты. А спереди, с кулаками и яростными воплями: «Отпусти! Отпусти!» Жабастый слегка растерялся, выпустил Наташкину руку и развернулся к принцу. А потом хохотнул, чуть присел, расставив руки, ловким движением вырвал у Пети из-за пояса шнурок и покрутил над головой: «Ква-а-а!» Принц застыл от удивления, а жабастый ловким движением вырвал у него из-за пояса еще два шнурка. «Окаменей!» — весело сказал он. Петя, подчиняясь правилам, застыл на месте.
    
    «Шнурки, лови шнурки!» — закричала Наташка и сдернула с шеи секретницу. Это было неправильно, совсем неправильно, но Наташка сейчас плохо соображала. Она швырнула сумочку в сторону Пети и бросилась бежать. Я за ней.
    До Пети секретница не долетела. Жабастый подпрыгнул и перехватил ее еще в воздухе. Теперь он забавлялся, перекидывая мешочек из одной руки в другую — на глазах у беспомощного окаменевшего принца.
    Мы с Наташкой нырнули под покрывало, откуда остальные с ужасом наблюдали за происходящим.
    — Шнурки, он схватил шнурки!
    — Все три боевых шнурка?
    Принцесса Наталья тяжело вздохнула:
    — И запасные?
    — И запасные. Всю секретницу.
    — Всю секретницу? — Марсём не могла прийти в себя. — А неразменный шнурок? У кого был неразменный шнурок?
    Наташка схватилась за голову. Перед выходом я уговорила ее положить неразменный шнурок в свою секретницу. Я думала, боевые шнурки нести интереснее. Ведь их надо доставлять принцу во время боя.
    — Без неразменного шнурка принц не сможет вернуться домой, — сурово сказала Марсём. — Он останется в пасти дракона. Мы не можем этого допустить.
    Все прятавшиеся под покрывалом ждали, что будет дальше. Ромик слегка постукивал зубами, и большая Настя взяла его за руку — чтобы успокоить: «Не бойся! Петю сейчас спасут!» У меня сердце колотилось, как барабан, — то ли от бега, то ли от жалости к своему принцу. Марсём наконец приняла решение:
    — Придется торговаться. Где остальные шнурки?
    Я сняла секретницу с шеи и попыталась ее развязать. Тесемка не хотела слушаться, пальцы беспомощно теребили узелок.
    — Скорее, время уходит.
    Наконец мне удалось извлечь шнурки наружу. Те самые, пестрые, с ровными узелками, которыми Марсём когда-то любовалась. Шнурки, в которые я должна была вплести свои надежды и тайные чаянья. И которые стали жизнями принца Петра.
    — Стойте тихо, не сбейте покрывало. Я пошла.
    Марсём взяла у Ромика булаву, привязала к свободному концу зеленую ленту и, размахивая палкой, побежала туда, где жабастый веселился вокруг Пети. Еще двое носились по кустам вдоль тропинки. Все они кинулись к Марсём, окружили ее и стали страшно квакать. Что-то они там бурно обсуждали. Наконец жабастые, квакнув в нашу сторону, исчезли в кустах. А Марсём с Петей вернулись к нам. Все стали теребить Петю, пожимать ему руки. Он был растерян, но держался мужественно.
    — Петр сейчас совершил подвиг — спас от гибели принцесс, доверивших ему свою защиту, — сказала Марсём. — Но подвиг принца дорого оплачен: он лишился всех боевых шнурков и не сможет биться с Черным Дрэгоном. Он не сможет совершить подвиг подвигов. Потому что вы поддались панике. Не сумели действовать сообща. Это плохо. Очень плохо для всех нас. И очень опасно. Нам нельзя терять воинов до решающей схватки. Как мы тогда сможем победить? Надо внутренне собраться, как следует собраться.
    Мы попытались. Мы дали слово держаться вместе, не кричать от страха и не сворачивать с пути — что бы ни случилось. Теперь мы двигались плотной настороженной кучкой, чтобы не быть застигнутыми врасплох.
    Петя шел между нами — между мной и Наташкой, верный, благородный, опустошенный. Принц, потерявший свои боевые Жизни. Из-за нас с Наташкой. Или из-за меня? Из-за тайных моих чаяний?
    К полудню солнце устало вселять надежду и спряталось в большую тучу. Из леса выбрался злобный знобящий ветерок, в котором явственно различался запах Гнили.
    — Там начинается тропинка, ведущая в заповедный круг, — тихо сказала Марсём. — Мы начнем подъем вон оттуда. Десять шагов вправо.
    Раз-два-три… «Ох!» — выдохнул кто-то. Мы взглянули вверх и оцепенели.
    Высоко-высоко над нашими головами, на самой вершине холма, виднелась темная фигура. Огромная, неподвижная, страшная, господствующая над миром.
    — Это Дрэгон! — прошептал Саня.
    — Сам вижу, что Дрэгон, — шепотом ответил Егор.
    — Какой страшный!
    — А ты думал, он какой?
    Четыре — пять — шесть… Незаметный изгиб тропинки — и Дрэгон исчез из виду. Это было еще страшнее, чем видеть его впереди.
    Мы опять замерли.
    — Надо идти, — шепнула Марсём. — Теперь поздно раздумывать. Двигаемся под покрывалом. Вперед!
    Так страшно мне никогда еще не было. То тут, то там из кустов появлялись головы жабастых, испускавших пронзительные визги и противно квакающих. Они тянули к нам свои зеленые лапы с черными когтями, будто пытались схватить. «Нас не видно! — Марсём сказала это очень громко — то ли для нас, то ли для жабастых. — Всё! Мы в заповедном круге!» Она привязала концы покрывала к деревьям. Получилось укрытие. Здесь будут пережидать битву принцессы. Сюда будут приходить раненые принцы. Здесь можно будет отдохнуть и выпить напиток силы.
    — Слушайте! Рог!
    Из леса донеслись скребущие звуки, отдаленно напоминающие звуки горна.
    — Это Дрэгон! Он нас почуял! Принцы! Готовьтесь к бою!
    Принцы сгрудились на краю поляны и прижались друг к другу.
    Терзающие ухо звуки повторились, и из леса появился Дрэгон. Он был в доспехах, с длинным разноцветным хвостом на шлеме и с огромным щитом, разрисованным огнедышащими мордами. В руке у него была «булава». Огромная страшная «булава» с семью шарами.
    — Гарх! — издал гортанный возглас Дрэгон и взмахнул своим оружием. Шары заметались в воздухе.
    — Гарх! — повторил он. — Трусы! Пришли сражаться и сбились в кучу! Боитесь моих шариков? Гарх!
    — Мы не трусы, — вдруг закричал Егор. — Мы не трусы! Мы тебе сейчас врежем! Нападай, ребя!
    Принцы гурьбой кинулись к Дрэгону.
    — Берегите шнурки! — крикнула Марсём. — Не заступайте за границу круга.
    Все завертелось, как на карусели. Дрэгон кружил по поляне, принцы пытались достать его ударами своих маленьких шаров, вокруг поля битвы носились жабастые. А принцессы дрожали под тентом, в который временно превратилось покрывало.
    Первым в укрытии появился Ромик. Он вполз на коленках, стуча зубами. «Лучше я посижу с вами, — с трудом выдавил он, — а то мне как-то плохо. Не по себе как-то». Принцессы бросились поить его водой и пересчитывать шнурки. Затем один за другим стали прибывать раненые принцы — получить замену потерянным в битве жизням. Марсём пыталась выяснить, сколько ударов получил Черный Дрэгон.
    — Кажется, шестьдесят три, — сказал Петя. — Я считал.
    — Всего шестьдесят три! — пробормотала Марсём. — А наши силы на исходе.
    
    Бой затягивался. Принцы уже не носились по полю дружной кучкой. Оно странно опустело. И только Дрэгон широко размахивал своими шарами, гортанно вскрикивал и ревел.
    Под тентом появился Егор.
    — Все, больше не могу! Не могу больше.
    — Где остальные? — Марсём тревожилась не на шутку.
    — Не знаю. Они окаменели. И они тоже больше не могут.
    — Что — все окаменели? А где Жора Илюшкой?
    — Дрэгон на них замахнулся, и они заступили за границу. Испугались и заступили, а там жабастые. Жабастые погнали их в кусты.
    — У тебя еще есть жизни?
    — Да. Две.
    — Молодец. А сколько ударов? Сколько ударов вы нанесли?
    — Девяносто семь.
    — Егор! Девяносто семь! Осталось три.
    Егор молчал и не двигался с места.
    — Егор! Всего три удара!
    — Не могу.
    — Три удара — и Дрэгон падет.
    Егор молчал, глядя под ноги, и размазывал грязь по лицу.
    — Егорка! Посмотри на меня! — Марсём наклонилась к нему близко-близко, пытаясь заглянуть в глаза. — Всего три удара! — и потом добавила тихо, но очень настойчиво: — Если не ты, то кто же? Кто, принц?
    — А-а-а! — Егор вдруг развернулся и вылетел из укрытия, будто в нем разогнулась запасная пружина. Марсём бросилась за ним.
    — А-а-а! — не переставая кричать, Егор бросился к Дрэгону. Он подбежал к нему почти вплотную и нанес удар.
    — Девяносто восемь, — Марсём считала теперь сама и очень громко, чтобы все слышали.
    Дрэгон поднял булаву и обрушил на Егора ответный удар. Егор не отскочил, только чуть отклонился назад, чтобы как следует размахнуться.
    — Девяносто девять!
    Теперь Егор стоял слишком близко к Дрэгону. Тому даже неудобно было его бить. Зато он мог легко выхватить у принца шнурок жизни.
    — Сто! — раздался ликующий возглас Марсём. — Сто!
    Мы высыпали наружу. Дрэгон продолжал кружиться, размахивая шарами, а Егор прыгал вокруг него.
    — Я сказала, сто! — вдруг заорала Марсём не своим голосом. — Ты слышал? Сто!
    Дрэгон внезапно остановился, взглянул на Марсём, пожал плечами и сказал совсем по-человечески:
    — Как скажешь, начальник!
    — Сто!
    Дрэгон вскинул руки, уронил булаву и стал медленно заваливаться на траву.
    — Заклятия сняты! — крикнула Марсём. — Все могут двигаться!
    

    Дрэгон лежал на траве, раскинув руки. Вокруг него на почтительном расстоянии толпились принцы и принцессы. Егор стоял ближе всех, не в силах отвести глаз от огромной фигуры. Шлем слетел с головы, и картонные щитки на нем слегка помялись. На латах кое-где ободралась фольга.
    — Во, какие здоровые! — Петя осторожно поддел носком кроссовки шар отброшенной в сторону булавы.
    — А знаешь, как бьет больно! — прошептал ему Саня.
    — Хорошая работа, Макс, — сказала Марсём будто бы в никуда. — Но уже все. Конец.
    Фигура не шевелилась.
    — Ма-акс, оживай!
    Дрэгон вдруг шевельнул головой, приоткрыл один глаз, взглянул на Егора и — подмигнул!
    — Привет!
    — Ах! — Егор чуть не задохнулся. Дрэгон опять подмигнул и теперь смотрел на мальчишку одним глазом:
    — Сразимся, а?
    — Бей его, ребята! — вдруг завопил Егор и повалился Дрэгону на живот. Дрэгон тут же обхватил его своими зелеными варежками и включился в шутливую борьбу.
    — Ура, победа! — вслед за Егором на Дрэгона набросились Саня и Петя. Потом — все остальные. Куча шевелилась и перекатывалась с места на место. Принцессы прыгали вокруг. Кто-то пытался вмешаться в возню. Марсём суетилась вокруг и приговаривала:
    — Осторожно, Макс! Осторожно, не раздави!
    — А кто на меня, а?
    Из леса выскочил зеленый. У него за спиной, как всадник на коне, сидел Илюшка.
    — Ну что, принцесса? Покатать? Или боишься?
    Я вскарабкалась на того, что с серьгой, и он понесся по поляне, толкая других всадников и пытаясь свалить их на землю.
    — Нет, только взгляните на это безобразие! — Марсём изображала, что сердится. — Скачки устроили! Всё! Идем обратно.
    Дорога домой оказалась на удивление короткой. Недалеко от школы наши спутники свернули к автобусной остановке.
    — Хоть грим-то сотрите! — крикнула Марсём.
    — А чё? Может, мы еще кого пугнуть захотим!
    — Смотрите, как бы вас не пугнули. Милиционер какой-нибудь.
    — Все путем будет.
    — Надеюсь. Спасибо. Григоричу привет! Скажите — хорошая была работа.
   

   

    

     14
    

    — В пасти дракона было так страшно, так здорово! А Черного Дрэгона на самом деле зовут Макс. Но когда мы увидели его на горе, у меня в животе стало холодно. А у Наташки вообще чуть руки не отнялись. Особенно та, за которую ее тянул жабастый. Наверное, она впитала колдовство, эта рука. Хорошо, что Марсём прикрыла нас покрывалом.
    Я рассказывала про наши приключения уже в третий раз. Первый раз — дедушке. Второй раз — дедушке и маме. А третий раз — когда пришел В.Г. и мы все вместе сели ужинать. Дедушке мои рассказы совершенно не надоедали, и он все время что-нибудь уточнял: кто откуда вылез, да куда побежал, и кого ранили первым, и кто где прятался. И как Петя потерял боевые жизни, и как Марсём считала удары во время поединка Егора с Дрэгоном.
    — Папа! Ну что ты, как маленький! Ты уже об этом спрашивал, — с некоторой укоризной замечала мама.
    — Да-да, — вздыхал дедушка. Он все жалел, что не видел битвы собственными глазами. — Ну, тогда расскажи, как вы прятались под волшебным покрывалом. И вас был не видно? — в десятый раз уточнял он.
    — Да, деда, совсем не видно. Сначала, когда мы накрылись, казал что видно: один жабастый смотрел прямо на меня, хихикал и даже протянул в мою сторону зеленую лапу. Но Марсём сказала: «Под покрывалом нас не видно. Это условие», — и хлопнула его по этой лапе. Так что потом никто уже лапы не совал. И мы добрались до заповедного круга!
    — Вообще-то я не удивляюсь, — дедушка, казалось, был удовлетворен моими объяснениями. — Все-таки парашютный шелк — стоящая вещь. Он всегда себя оправдывал. Что только мы из него не шили: и анораки, и бахилы, и краги! Помню, у одного моего приятеля даже рюкзак был из парашютного шелка!
    — Папа, — притворно нахмурилась мама, — ты поставляешь ненужную информацию. Подумай сам: при чем тут парашютный шелк? Тебе же сказали: покрывало с магическими свойствами. И секреты его производства неизвестны.
    Дедушка немного растерялся:
    — Да-да, Оленька, ты права. Но, видишь ли, другой шелк, пожалуй, не выдержал бы такого обращения — всех этих битв и зеленых лап. Здесь нужен очень прочный материал…
    — Ну, уж не знаю! Сам подумай: откуда у Отшельника парашют? — продолжала мама дразнить дедушку.
    — Может быть, ему кто-нибудь подарил, — попробовал выкрутиться дедушка. — Отшельники часто живут за счет подношений добрых людей…
    — Какой-нибудь летчик, да? Свалился с неба прямо ему на голову и подарил!
    — Ну, зачем же летчик. Какой-нибудь старый альпинист, у которого этот шелк долго хранился без надобности…
    — Я даже знаю одного такого, — закивала мама.
    — Версия с альпинистом выглядит убедительно, — В.Г. вроде бы говорил серьезно. — Когда он был молодым, то ходил в горы. А когда достиг солидного возраста, стал чаще гулять в лесу.
    — Альпинист по лесу шел, парашют в траве нашел! — не унималась мама.
    — Нет, не совсем так. Парашют хранился у него дома. Но как-то раз он во время прогулки наткнулся на одинокую хижину…
    — На шалаш, — я решила внести некоторые уточнения: выяснять историю появления магического покрывала было интересно.
    — На шалаш с огромными дырками в стенках.
    Против этой детали, предложенной мамой, В.Г. не возражал.
    — Пусть так. Он посмотрел на этот шалаш и подумал: не подарить ли мне что-нибудь этому человеку…
    — Чтобы он мог закрыть свои дырки…
    — Старый альпинист вернулся домой, взял парашют и отнес Отшельнику.
    — А тут оказалось, что парашют может не только закрывать дырки, но и сделать невидимыми тех, кто решил сразиться с Дрэгоном!
    Дедушку предложенная легенда устроила, и он вздохнул с облегчением. Но продолжал вслух жалеть, что бабушка не дожила до этого дня. Она в таких вещах понимала толк — в волшебных покрывалах, в дрэгонах. Тут мама опять не согласилась:
    — Про покрывала ничего сказать не могу. Что же касается Дрэгона, патент на это сомнительное изобретение целиком принадлежит Марсём. И она своего добилась: в течение последнего месяца мы, как дураки, только и делаем, что обсуждаем ее выдумки!
    
    — А впереди еще бал! — с улыбкой напомнил В.Г., и его глаза тут же спрятались в щелочках.
    — Вот именно, новая головная боль!
    Бал был обещан победителям Черного Дрэгона, и обещание требовалось выполнять. Но Марсём ничего не могла делать «без фокусов». Выяснилось: на празднике, кроме принцев и принцесс, будут танцевать родители.
    — Оленька, — дедушка пытался успокоить мамино раздражение. — Но ведь это тайное желание взрослых! Просто высказанное вслух. Каждый человек в глубине души мечтает хоть раз потанцевать на балу! Это так прекрасно!
    — А больше ему и мечтать не о чем! Только не рассказывай, что сказала бы бабушка, — сердилась мама. — К тому же есть одна ложка дегтя в этой танцевальной бочке меда. Твоя Марсём потребовала приходить на репетиции парами — дама с кавалером. Говорит: «Мы должны продемонстрировать красивые образцы взаимодействия между мужчинами и женщинами!» А где я возьму кавалера, а?
    — Значит, ты все-таки хочешь танцевать? — обрадовался дедушка. — Конечно, хочешь! Это так понятно. Знаешь — я с удовольствием буду твоим кавалером.
    Бедный дедушка! Он так хотел, чтобы мама отправилась на бал. Он хотел галантно подавать ей руку, и выводить в бальный круг, и с поклоном усаживать на место. Но первая же репетиция расстроила его планы.
    — Оленька, я, кажется, переоценил свои возможности, — дедушка не мог подавить вздох. — Боюсь, я могу тебя подвести: надо так быстро опускаться на колено! Чтобы в музыку уложиться. Но ты обязательно должна танцевать. Обязательно. Знаешь, — тут дедушка постарался говорить нарочито беспечно, — я попросил Володеньку меня заменить. И он согласился. С радостью.
    Мама фыркнула, но представившуюся возможность не отвергла. К тому же выяснилось, Марсём тоже пригласила В.Г. принять участие в бале — вместе с перерожденными жабастыми. Так что он вполне мог совместить возложенные на него обязанности.
    Теперь все вокруг — и дома, и в школе — были заняты исключительно мыслями о бале.
   

   

    

     Дневник Марсём
    

    …Когда мне было одиннадцать, родители призвали меня «поговорить». Они сидели в кухне, за пустым столом, с торжественными выражениями на лицах.
    Отец постарался говорить мягко и доверительно: «Видишь ли, у нас в жизни изменения. Мы с матерью решили разойтись». Это было почти невыносимо, поэтому я с поспешной готовностью согласилась: «А-а-а… Ну, расходитесь. Раз решили. Только бумаг никаких не подписывайте. Вдруг потом передумаете!» Почему-то мне казалось, что корень зла в этих самых бумагах. «Мы уже все подписали, — в отличие от отца мама держалась строго и независимо. — И папа теперь будет жить отдельно. Но ты сможешь ходить к нему в гости». Я сказала: «Ладно. Буду ходить». — «Ну, тогда все». Я повернулась и ушла. А отец собрал свои вещи и переехал жить в школу.
    С этого момента все разговоры, так или иначе касавшиеся семейной жизни, мама начинала фразой: «Запомни: нужно быть гордой!»
    Иногда сообщение имело более развернутый вид: «А то некоторые видят смысл жизни в стирке вонючих носков!» По-моему, отец всегда сам стирал себе носки. Но теперь это было неважно. Теперь я должна была усвоить: «Стирать мужские носки — ниже всякого достоинства. Совершенно не годится стирать чьи-то носки».
    Мама никогда не говорила об истинных причинах, пробудивших в ней приступ гордости. Я узнала об этом много лет спустя: у отца, тогда директора школы, случился роман с районной начальницей. И кто-то маме об этом настучал. Отец был сознательный, роман быстро кончился. Но мама уже подала на развод.
    После этого она стала истязать себя работой и между сменами — первой и второй — доводить до моего сознания: у нас очень мало денег. Но жаловаться нечего. И некому. Лучше отсутствие денег, чем стирать мужские носки и проводить жизнь среди грязных кастрюль, обслуживая не пойми кого и не пойми зачем. Видимо, ее женское горе я должна была разделить с ней по полной.
    Накануне очередного учебного года мама достала откуда-то из глубины шкафа ботинки — огромные, коричневые, с острыми носами. Такие тогда никто не носил. «Это бабушкины. Новые не проси». Я не спорила. К этому времени я уже начиталась Диккенса и Гюго и находила в бедности нечто романтическое. В это можно было играть. И я играла.
    Я зашивала дырки на колготках разноцветными нитками — чтобы было видно; на них нет живого места. Это роднило меня с Козеттой и другими «бедными честными девушками» прошедших столетий. А потому обещало неожиданные, непременно счастливые превращения в будущем.
    Но ботинки были слишком ужасные. Они плохо вязались даже с тем образом «благородной бедности», который я культивировала в своем воображении. Поэтому я продумала тактику: прихожу в школу раньше всех, прячусь за учительской раздевалкой и быстро переодеваюсь. Тогда никто не увидит. А гулять можно в кедах. И мне, в общем-то, везло.
    Зато мои ботинки увидел отец. Я пришла к нему в гости в этих ботинках, Йон увидел. «Слушай, мать что — не может тебе обувь купить? На что она деньги тратит?» — он даже поморщился, глядя на мои ноги. Но я уже усвоила: нужно быть гордой. Нужно защищать женскую честь. От любых посягательств со стороны мужчин — от стирки вонючих носков, от требования новых ботинок. Неважно, от чего. Поэтому я набрала побольше воздуха и сказала: «Не нужно считать чужие деньги».
    
    Получилось громко и четко. Мне и в голову тогда не пришло, что отец платил матери алименты и считал себя вправе видеть на мне новые ботинки. А ему не пришло в голову это объяснять. Он просто схватил меня за шиворот и вытолкал за дверь. Он был очень вспыльчивый, мой отец.
    После этого я перестала ходить к нему в гости. И в последующие десять лет мы с ним не встречались.
    У меня появилось свободное время, и я решила посвятить его самосовершенствованию. Точнее, развитию способности к независимой жизни.
    Я решила основать общество амазонок — из себя и своей подружки Лерки.
    Мать Лерки не страдала приступами гордости в столь острой форме, как моя. Поэтому она просто устраивала Леркиному отцу разборки по поводу каждого случившегося с ним любовного казуса. А Лерка в это время приходила ко мне отсиживаться. В один такой день я коротко сообщила ей, что «поссорилась с отцом до конца своих дней» и теперь собираюсь обходиться без мужчин — сейчас и в будущем. Для этого нужно не так уж много — научиться всему, что умеют мужчины: драться, играть в футбол, разжигать костер и орудовать ножом. Я показала Лерке маленький перочинный ножик. Ножику теперь отводилось постоянное место в кармане тренировочного костюма, на который я после уроков меняла школьную форму. (Тренировочный костюм, по моим представлениям, больше всего подходил в качестве униформы для поставленных задач.) Там он покоился в компании с мотком шпагата, коробкой спичек и маленьким пузырьком с солью. Этот джентльменский набор должен был выручить меня в любой жизненной ситуации.
    Лерка сказала, что она с отцом не ссорилась. Даже наоборот — она хочет наладить с ним отношения. Только для этого нужно его разыскать, поскольку живет он в другом городе. Не с ними. С ними живет Леркин отчим. Это он ссорится с мамой. В настоящий момент Лерка как раз занята поисками, но все же готова разделить со мной тяготы приобщения к независимой жизни.
    Чтобы привыкнуть к безлюдным ландшафтам, где совершенно неоткуда ждать помощи, мы с Леркой ходили на пустырь и там, среди огромных бетонных плит, оставшихся от фундаментов снесенной деревни, разжигали костер из толстых стеблей сухой травы, ели вареные яйца и недопеченную картошку, выгрызая ее из обугленной кожуры. А еще играли в ножички и мечтали о независимой жизни амазонок, скачущих на конях по бескрайним степям и убивающих всех встречных мужчин за ненадобностью. К сожалению, с нами не происходило ничего такого, что привело бы к необходимости драться. Не могу сказать точно, как далеко продвинулись мы на пути к поставленной цели. Потому что потом возникла Аллочка и внесла в наши ряды разброд и смятение.
    
    Аллочка была старшей сестрой Лерки. Не родной, а двоюродной. Но это было неважно, потому что для Лерки она была «даже больше, чем родная». «Представляешь, ей только девятнадцать лет, а она уже замужем! Ее муж — полковник. Он служит в Германии», — сообщила мне подруга, и я почувствовала неладное: от Аллочки, даже невидимой, исходила какая-то опасность, невнятная угроза нашей независимой жизни. Аллочка с мужем недавно приехали на побывку в Москву и теперь гостили у родственников.
    Лерка стала настойчиво зазывать меня к себе в гости — познакомиться с сестрой. Аллочка привезла Лерке немецкие платья, очень красивые. А одно ей мало, и Аллочка хочет примерить его на меня.
    — Привет, амазонка! — Аллочка, улыбаясь, оглядела меня с головы до ног, немного задержавшись взглядом на том месте, которое с некоторых пор стало предательски выдавать мой пол. — Рада тебя видеть! А знаешь, что амазонки отрезали себе правую грудь, чтобы легче управляться с мечом? Ну, ладно! Будем мерить платье. Надевай!
    Платье было каким-то невероятным — с нижней юбкой и со шнуровкой. Не знаю, что там случалось с Золушкой во время смены туалетов, но у меня перехватило дыхание. На несколько мгновений я даже потеряла способность двигаться.
    — Надевай, надевай, — подбадривала Аллочка. — А то Лерка длинная выросла. Ей это коротко. А тебе… — Аллочка одернула на мне юбки и повернула за плечи к зеркалу, — в самый раз!
    Из зеркала на меня смотрело незнакомое существо. Аллочка даже причмокнула языком, приветствуя мое преображение. Шнуровка сбивала меня столку, сигналила о чем-то мало знакомом. И это мало знакомое плохо сочеталось с образом амазонки.
    — А если чуть распустить, будет слегка видна ложбинка груди, — Аллочка стала ослаблять шнурки. — Вот так. О-очень сексуально! Жаль, здесь нет никого, кто мог бы оценить, — Аллочка все продолжала вертеть меня перед зеркалом. — Ну, что, амазонка, нравится?
    Амазонка в тот момент терпела поражение. Навязанная ей тактика боя была слишком непривычной.
    Платье в конце концов надо было снимать. Уж не знаю, почему, но идти в нем по улице было пока невозможно. Будто в этом случае пришлось бы открыть окружающим страшную тайну. Вроде того, что ты только притворяешься лягушкой. А на самом деле ты — царевна, только кожа твоя еще не сносилась. И я облачилась в эту свою привычную кожу — в тренировочный костюм, взяла под мышку объемный сверток и неуверенно двинулась к двери.
    — Пока, амазонка! Заходи в гости, поболтаем! — сказала на прощанье Аллочка. — А вообще-то запомни: женщина без мужчины — не женщина, а пародия на саму себя!
    

    Не знаю, что сыграло решающую роль в моей измене движению к независимости — платье или известие о том, что амазонки отрезали себе грудь. Я в то время еще не выработала четкого отношения к своей новоявленной груди, но мне почему-то было ее жалко. Чего это вдруг ее отрезать? Ради того, чтобы махать каким-то дурацким мечом?
    А в мозгу все прокручивалась эта неподражаемая Аллочкина интонация: «О-очень сексуально!»
    
Другая запись

    Ну, и что от всего этого потомкам?
    Разве что натолкнет их на мысль развесить на столбах лозунги: «Берегите пап. Они — друзья человека!» Или «Исчезновение папы обедняет окрестную фауну и вредит здоровью, особенно — здоровью мелких человеческих существ».
    Между прочим, это даже на новую отрасль знания могло бы потянуть. Назвать ее как-нибудь броско — «папология». Или «логопапия». И сразу на конкурс: папология как новая технология. Логопапия как… Вот чёрт: рифму не подберу. Хотя можно и прозой: логопопия как средство развития логопапии. А логопопию широко так представить: здесь тебе и применение ремня, и хватание за шиворот, и выкидывание за дверь.
    …Что из вышесказанного имеет отношение к моей школьной жизни? Разве что сюжет про платье.
   

   

    

     15
    

    После работы и по выходным мама шила мне бальное платье.
    К этому занятию она отнеслась на удивление серьезно: долго листала модные журналы и книжки со сказками, перебирала куски старых тюлевых занавесок и кружевных наволочек, извлеченных из старых чемоданов, и, наконец, взялась за работу.
    Каждый вечер перед сном в доме проводилась показательная примерка. Мама надевала на меня платье и открывала дверцу шкафа с большим зеркалом. Я крутилась и вертелась перед зеркалом, и ходила на цыпочках по комнате, и подпрыгивала, и приседала. А мама, довольная своей работой, только восклицала: «Осторожно! Там булавки! Не споткнись: еще не подшито!» Дедушку тоже приглашали на эти показы, и каждый раз он с новой страстью убеждал нас: я похожа на особу королевской крови больше, чем сама английская королева. Хорошо, что королева меня не видит. Чего доброго, умерла бы от зависти! А дедушка не желает королеве плохого: он всегда относился к ней с уважением.
    

    И вот заветный день настал. Зазвучали фанфары, и под торжественные звуки полонеза в бальный зал вошли пары взрослых — дамы в длинных (до самого пола) платьях и кавалеры в черных пиджаках, в белых рубашках с бабочками. Моя мама была в блестящем красном платье с бантом на спине и в перчатках до локтей. И еще она сделала себе такую прическу с локонами, как на картинках, где нарисован Пушкин с Натальей Николаевной. Мы вместе рассматривали эти картинки в одной толстой книжке. Мама сказала, Наталья Николаевна — это жена Пушкина. Она была красавица. За ней даже царь ухаживал. Мама очень походила на Наталью Николаевну. А В.Г. немного походил на Пушкина. Не в точности, а чуть-чуть. Из-за кудрявых волос. И еще среди бальных пар мы разглядели Макса. Мы его с трудом узнали, потому что он тоже был в пиджаке с бабочкой и вел за руку тоненькую девочку в белом платье. А за ним в паре шел тот, с серьгой, который похищал Наташку, а потом катал меня на спине. Волосы у него оказались светлыми, а вовсе не зелеными. И он был очень серьезный, легко и ловко двигался под музыку и, когда Юлия Александровна, распорядительница бала, скомандовала: «Кавалеры — на колено!», проворно опустился на пол и подчеркнуто внимательным взглядом провожал скользившую вокруг него партнершу.
    
    А потом все расселись на местах, и свет в зале потух. Освещенной осталась только сцена, где у потухшего камина, до времени незаметные, тихонько сидели бедные золушки. То есть мы, девочки.
    Заиграла грустная музыка, золушки поднялись со своих мест, взялись за метелки и стали подметать пол, жалостно напевая. О том, что где-то сияют разноцветные огни и гости в нарядных одеждах весело танцуют друг с другом. И только они, усталые, покрытые сажей и золой, лишены такой радости. Их мечтам поехать на бал не суждено сбыться: у них нет бальных платьев. Луч прожектора скользил по нашим живописным лохмотьям с огромными разноцветными заплатками. Над этими заплатками мама трудилась три дня. Марсём сказала, лохмотья должны быть выразительными и при этом легко сниматься: освободиться от них нужно будет за три минуты.
    Мы махали маленькими метелками и жаловались на жизнь, но к нам на помощь уже летела Фея. Она легко вспорхнула на сцену, закрутила нас в хороводе, коснулась наших лохмотьев волшебной палочкой, и под звон колокольчиков маленькие замарашки скрылись в камине.
    Пока Фея на сцене исполняла танец превращения, Марсём и две мамы за кулисами срывали с нас драпировки из лохмотьев. И когда свет снова вспыхнул, мы, одна за другой, стали появляться из черной дыры в своих чудесных новых платьях. Эти платья вобрали в себя все несбывшиеся мечты наших мам и бабушек, их детства, а может быть, и юности. И каждая из нас светилась от счастья — как и полагается Золушке, пережившей чудо. Присутствующие в зале на мгновение онемели от восторга, а потом все взорвалось аплодисментами.
    Наше появление приветствовали юные принцы в разноцветных шелковых плащах: они встали и поклонились. Этот поклон Юлия Александровна долго с ними репетировала. Но они все-таки немного замешкались — от растерянности: не ожидали увидеть нас вот такими, сказочными.
    Потом снова затрубили фанфары, оповещая собравшихся о прибытии новых гостей. Стремительным шагом в зал вошли три взрослых рыцаря. Их латы сияли, а плащи развевались за спиной, как огромные крылья.
    Они поднялись на сцену и замерли в торжественной позе. Один из них поднял руку, призывая собравшихся к тишине, и заговорил голосом В.Г. (и когда он успел переодеться?): «Мы — рыцари Ордена Старого Замка. Много лет храним мы традиции рыцарской чести, отправляясь на помощь слабым и беззащитным. Весть о приключении юных принцев и принцесс, об их великой победе достигла наших ушей.
    
    Как в древние времена, мы расселись за круглым столом и приняли важное решение: за сражение с Черным Дрэгоном посвятить принцев в рыцари и вручить им именные мечи».
    Юлия Александровна и Марсём построили принцев перед сценой, и рыцарь В.Г. стал вызывать их для посвящения.
    Под торжественную музыку каждый принц поднимался на сцену и опускался на колено. Один из рыцарей касался его плеча огромным кованым мечом. После этого принцу вручали деревянный меч с выжженным на лезвии именем.
    Последним В.Г. вызвал Егора. Егор стоял на сцене с очень серьезным лицом и с горящими глазами, в синем плаще и в шляпе с пером. Шляпу В.Г. велел ему снять. Егор быстро стянул ее с головы, прижал к груди и теперь теребил за тулью нервными пальцами. «Этот принц совершил подвиг подвигов, — сообщил собравшимся благородный рыцарь. — Три его последних удара повергли Дрэгона в прах! Ура победителю дракона!» Все захлопали и закричали «Ура!»
    Я тоже кричала «Ура!». И мне вдруг так захотелось, просто ужасно захотелось, чтобы Юлия Александровна поставила нас рядом и сказала: «А сейчас принц Егор и принцесса Алина будут танцевать танец танцев!» И мы бы танцевали, а все бы смотрели и говорили: «Это самый смелый из принцев. А у этой принцессы самое красивое платье!» Но Юлия Александровна не собиралась ставить меня с Егором. На балу он танцевал с Катей, которую защищал в лесу. А меня выбрал Петя. Он тоже был в новом плаще и держал свой заветный деревянный меч. И он бы, наверное, тоже мог совершить подвиг подвигов, если бы до битвы не потерял свои боевые шнурки. Спасая меня и Наташку.
    «А сейчас танец танцев! — объявила Юлия Александровна. — Мазурка!» Кавалер с серьгой в ухе встал и направился к Марсём. «Неужели он будет с ней танцевать?» Но я не успела удивиться. Другой, незнакомый человек шел туда, где сидела моя мама, в локонах, как у Натальи Николаевны. Он вежливо склонил перед ней голову и протянул руку. Мама встала, сделала реверанс и вышла вместе с ним в самую середину зала.
    «Бал венчает подвиги не только детей, но и взрослых, — сказала Марсём. — Всего за один месяц взрослые научились ходить в полонезе, танцевать гавот и польку. В наше время это серьезный поступок. Но освоить ход мазурки сумели немногие. Сейчас они покажут, что у них получилось. Этот танец мы посвящаем победителям Черного Дрэгона!»
    Зазвучала музыка, и кавалеры уверенно повлекли в танце своих дам. Мама двигалась легко и изящно, локоны ее подрагивали, и она задорно смотрела снизу вверх на своего партнера. Я подумала: если бы здесь был царь, он, наверное, стал бы за ней ухаживать. Ведь она такая красивая! А потом я вдруг увидела В.Г. и поняла: он тоже так думает. Он успел снять латы и крылатый плащ, вернулся на место, где сидел рядом с мамой, и теперь следил за танцем.
    

    Герои сказок часто влюблялись с первого взгляда. Принц как увидел Золушку на балу, так сразу и влюбился. И после этого танцевал только с ней. А про Ивана-царевича даже таких подробностей не сообщают. Он заезжал в тридесятое царство — тридевятое государство и сразу обнаруживал там какую-нибудь Василису или Елену. Не просто очень красивую, а прекрасную. Самую прекрасную на свете — по мнению всех окружающих, включая волка. Царевич сразу сажал Василису на коня и вез, из чего можно заключить, что все случилось с первого взгляда. К тому же на второй и, тем более, на третий взгляд у него просто не было времени: за ним всегда кто-нибудь гнался.
    Дедушка говорил, это не выдумки. Только так и бывает. Ты давным-давно знаешь какого-нибудь человека, а в какой-то момент что-то случается с твоими глазами — будто купил другие очки: смотришь на старого знакомого и вдруг понимаешь: увидел его впервые! И с этого момента — с этого взгляда — влюбляешься.
    Я думаю, что-то случилось с глазами В.Г., когда мама танцевала мазурку. Будто до этого он не приходил к нам в гости, не носил цветы и не вел беседы за ужином. И уже ничего нельзя было изменить. Ведь в мозгу еще не обнаружили центра любви, чтобы выключать его, как утюг. А то, что В.Г. знал химию, — разве это что-то меняло?
   

   

    

     Дневник Марсём
    

    Сегодня у нас был чудесный праздник в честь победы: Дрэгона завалили, жабастых преобразили. Теперь болота снова благоухают, а дети будут плакать значительно меньше, чем могли бы.
    Честно говоря, меня подмывало влезть на сцену и сказать патетическую речь. Но я очень волновалась из-за мазурки. К тому же речь не была предусмотрена сценарием. Какие могут быть речи на балу?
    Поэтому воплощаю невысказанное в письменной форме.
    «Мы тут с вами насовершали подвигов и теперь знаем, что способны на это. И если нам в будущем захочется сделать какую-нибудь гадость — а нам захочется! — надо бы про этот опыт вспомнить. Он поможет куда-нибудь вырулить. В какую-нибудь нужную сторону».
    Вот такая содержательная речь.
    Верю ли я в это? После бала, после сокрушенных злыдней и превращающихся принцесс, мне отказывает испытанная защита — здоровое чувство цинизма.
    Удивляться нечего: все запасы сил ушли на магические действия и колдовские приемы. Еще немного — и буду летать в школу на метле.
    Но, если без шуток, память об этих подвигах нужна, прежде всего, мне. Вот сделает некто, посещающий твой класс, гнусность, а ты на него посмотришь и подумаешь: гад, форменный гад! Но может совершить подвиг.
    Только не надо говорить, что это игрушки. Сами попробуйте нанести три последних удара, когда ноги уже не держат, а страшилище величиной с дядю Степу колотит тебя диванными валиками. Все было по-настоящему. И на это — весь расчет.
    Надеюсь, на наш школьный век, на наше совместное бытие нам этого хватит. Вряд ли мне достанет сил еще раз открыть пасть дракона. Какой-нибудь спектакль поставить, комнатный праздник — да. А это — вряд ли.
    Чего стоит одного Дрэгона наколдовать! И для бала должны возникнуть благоприятные сопутствующие обстоятельства: например, наличие некоторого количества знакомых кавалеров, чтобы родительницы учеников не остались без пары; наличие некоторого количества артистичных подростков, по которым плачет то ли сцена, то ли детская комната милиции. Этого добра может и не оказаться под рукой в нужный момент. А без него — никуда. Никаких балов и пастей. Так что с В.Г. и его подопечными «злыднями» мне повезло.
    Правда, эти великовозрастные детки пристали ко мне по дороге из леса: «Вы только для малявок стараетесь? Может, нам тоже что-нибудь устроите? С похищениями!» Я говорю: «О вас должен собственный шеф заботиться. Вот пусть и думает, кого и где вам похищать. А мне вы в аренду сданы. На строго оговоренных условиях!»
    А вообще — хорошие ребятки. Но думать про них не буду. Нет сил. Мое дело сделано. Теперь три дня буду лежать в отходняке. Ждать возвращения чувства здорового цинизма.
   

  

  

   

    Часть четвертая
   

   

    

   

   

    

     16
    

    Когда мы были в третьем классе, кто-то из детей принес в класс маленькую самодельную марионетку с головкой из пластилина и ручками на ниточках. Принес и заставил плясать у всех на глазах. Марсём смеялась, хлопала в ладоши и тут же присвоила кукольному умельцу звание — «наследник папы Карло», а на следующий день выдала ему красивое свидетельство с желтыми и красными буквами.
    После этого в классе началась эпидемия кукольного производства. Мы делали кукол из воска и пластилина, из проволоки и тряпочек, из палочек и спичек, приносили в класс и заставляли «оживать». После выступления куклы заселялись в шкаф, на специальную полочку, и там ожидали нового пополнения своих рядов.
    Как-то Петя встретил нас на остановке с сияющими глазами и огромным свертком в руках. Он был молчалив, сосредоточен и твердо отказывался отвечать на вопросы любопытствующих до назначенного времени. Когда все, наконец, уселись в круг, Петя еще немного помедлил, а потом неторопливо развернул свою тряпку. Мы ахнули: под оберткой оказался — неужели такое может быть? — настоящий Буратино. Самый настоящий, деревянный, сделанный, как сказал Петя, по всем правилам — из полена. Субботний вечер и воскресенье — все время, отпущенное Пете на общение с папой, — они провели в гараже. Там Буратино и появился на свет. Самое трудное — сделать голову, объяснял Петя, ведь она круглая, ее нужно вытачивать на специальном станке. И Петя позволил себе усомниться, что настоящий папа Карло мог сделать Буратино вручную, без такого станка.
    
    А потом настал мой день. На столе у дедушки лежали два магнитика. К ним цеплялась мелкая канцелярская всячина — кнопки, скрепки, зажимы. Если мама нечаянно роняла на пол иголку, один из магнитиков тут же приходил ей на помощь: ехал, как маленький трактор по полу, разыскивая пропажу. И иголка обязательно находилась — выскакивала из какой-нибудь щели, будто по взмаху волшебной палочки, и прилипала к магниту. Однажды дедушка показал мне фокус: взял листок бумаги, насыпал на него горсточку скрепок, а снизу подложил магнит. Дедушка двигал магнитом и отдавал команды: «Полный вперед! Полный назад!», а скрепки шевелились, словно живые, и перемещались туда, куда он им приказывал. Сначала я просто смотрела и смеялась, а потом меня вдруг осенило:
    — Деда! Я сделаю озеро. И лебедей. Лебеди будут скользить. Из-за магнита.
    Я трудилась часа три, может быть, больше. Сначала мне не давались лебединые шеи. Ведь они должны красиво изгибаться! Но я их срисовала — из книжки про царя Салтана. Каждый лебедь состоял из двух одинаковых половинок с общим донышком. К донышкам я прицепила скрепки. Потом установила лебедей на поверхность бумажного озера, подложила снизу магнит и стала водить им туда-сюда. Невидимый магнит тянул лебедей за скрепки, и они двигались по бумаге. Будто плыли!
    — Деда, правда, как настоящие? Как в «Лебедином озере»! Правда?
    Я приклеила по краям картонки камыши и наутро принесла свое изобретение в школу.
    Я предчувствовала, что поражу Марсём: она поражалась легко и с радостью. Я знала, что получу свидетельство. Но в тот день на меня обрушилось нежданное счастье: главным поклонником лебединого озера оказался Егор. На перемене у моей парты выстроилась очередь из желающих управлять лебедями. Егор подходил несколько раз, сосредоточенно водил магнитом по листу и приговаривал: «Вот, значит, как он работает! Вот чего может! Вот это да! Сила!»
    Будь моя воля, я разогнала бы очередь. Я сказала бы: уйдите. Пусть он играет! Пусть играет только он. Мы теперь будем все время с ним играть. И я ему все разрешу. Как Петя мне разрешает. Я ничего для него не пожалею. Потому что в тот момент — наверное, в тот момент! — что-то случилось с моим взглядом. Он стал первым.
    
   

   

    

     17
    

    О любви детей почти ничего неизвестно. В отличие от взрослых, в мозгу которых ученые рано или поздно что-нибудь откроют.
    Конечно, дети должны любить свою первую учительницу. Это закон. Даже для тех, кто не сошелся с учительницей характерами. Как я — с Татьяной Владимировной. А потом я любила Марсём, очень любила, хотя и не могла решить, какая она учительница — первая или вторая. И может, здесь действует какой-нибудь другой закон.
    Еще дети любят маму и папу. Их они любят с самого начала, до всего, что произойдет потом. До того, как станет известно о каких-нибудь законах. Но у меня не было папы. Если папы нет, что происходит с его долей любви? С той долей, которая ему предназначена? Никто не знает.
    Как-то я спросила у мамы, бывает ли у детей любовь. Если они учатся в третьем классе. Или в четвертом. Маме вопрос не понравился. Она сказала, это дурацкая тема. Если я хочу дружить с мальчиками, пожалуйста. Никто не запрещает. И я могу пригласить кого-нибудь в гости. Например, Петю. Только при чем тут любовь? Мама даже немного рассердилась. Будто я ее неприятно задела. А вечером, в присутствии дедушки, заговорила об этом сама. Сделала вид, что ей очень смешно, и сказала:
    — Пап, вот тут у Алины вопросы. Могут ли мальчики нравиться маленьким девочкам? Бывает так, чтобы они любили друг друга?
    Но дедушка не стал смеяться. Он сказал, что всегда любил бабушку и поэтому не знает. Дедушка встретил ее, когда учился в институте. Конечно, он был тогда молод. Но его уже нельзя было считать мальчиком. А бабушку нельзя было считать девочкой. Возможно, встреть он бабушку раньше, в школе, он бы и тогда ее полюбил, потому что бабушку просто нельзя было не полюбить.
    — При чем здесь бабушка? — мама опять немного рассердилась. — Алина спрашивает, может ли такое серьезное чувство, как любовь, возникнуть у детей ее возраста.
    — Да, да, я понимаю. Ну, почему же — нет? Влюбился же Лермонтов первый раз в пятилетнем возрасте? Это доподлинно известно. Ты же сама зачитывала мне из Ираклия Андронникова…
    — При чем здесь Лермонтов? — маму явно не устраивало направление беседы. — Лермонтов — гениальный поэт, классик.
    — Но, Оленька, когда ему было пять лет, этого еще не знали. Просто обнаружили, что он влюбился… А почему Алина об этом спросила? Ее что-то тревожит?
    — Алину ничего не тревожит. Просто Наташка заморочила ей голову своими россказнями, — подвела неожиданный итог мама, имевшая некоторое представление о Наташкиных проблемах. — Лучше сходи с девочками в театр, чтобы они не забивали себе голову ерундой.
    — Конечно, конечно, — дедушка любил ходить со мной в театр. И против присутствия Наташки никогда не возражал.
    — Искусство способно дать нам ответы на наши вопросы. Я еще знаешь кого вспомнил? Тома Сойера. Ему было примерно столько же лет, сколько Алине. Может, чуть-чуть больше. Йон во имя своего чувства совершил подвиг. Что-то вроде подвига.
    — Папа, ты неисправим! Том Сойер — литературный персонаж. А это — живые дети. Никто не спорит: они влюбляются. Но это игра. Не больше. Вспомни, как Алина рассказывала нам про Соломона. И как ты смеялся.
    

    У нас в классе был мальчик с редким именем — Соломон. Мы все, включая Марсём, звали его просто Саней. Но в некоторых случаях Марсём называла его «полным именем». Например, в день рождения.
    У нас был такой обычай. Все усаживались в кружок на ковре, а именинник — в центре, и Марсём рассказывала историю — про какого-нибудь героя с таким же именем.
    Имя, говорила она, — связующая нить. Она связывает разных людей аз разных времен. В честь Саниного дня рождения Марсём рассказывала про царя Соломона, про его мудрость и про то, как он строил первый Храм. Но у Соломона, сказала Марсём, был один недостаток. Он имел тысячу жен. И это обстоятельство плохо повлияло на дальнейшую судьбу его страны. Неудивительно. Если у тебя так много жен, ты даже не в состоянии запомнить, как их зовут. Где уж тут уберечься от несчастий!
    Марсём рассказывала про царя Соломона три дня подряд. Два дня — про его мудрость, а третий день — про тысячу жен и царицу Савскую. И этот третий день понравился Сане больше всего. Когда мы пошли гулять, он позвал всех девчонок играть в царя Соломона — сказал, будет выбирать из нас самых красивых и жениться. Мы согласились. Все мы тогда (или почти все — включая меня и Наташку) были влюблены в Саню. Он считался самым красивым и всегда высказывал собственное мнение. Марсём считала собственное мнение особым достоинством. Она всегда говорила: смотрите! У Сани на этот счет есть свое мнение! Как интересно! Но если бы Саня никакого мнения не высказывал, мы бы все равно в него влюбились. Вера сказала, он похож на Ричарда Гира. А Ричард Гир — очень красивый. И в кино в него все влюбляются. Когда Вера так сказала, все девчонки быстренько влюбились в Саню. Когда ты в третьем или в четвертом классе, лучше всем влюбляться в кого-нибудь одного. (А потом, через какое-то время, в кого-нибудь другого.) Так гораздо интереснее. Ведь ты должен об этом с кем-нибудь разговаривать — с тем, кто понимает, о чем, собственно, речь. И тогда можно соревноваться: кто больше влюблен, кто раньше займет место в нужной паре.
    Мы забрались на крыльцо под окнами сторожа-дворника и стали играть в царя Соломона. У Веры был тонкий прозрачный платок, и она повязала его на голову, как фату. У Наташки платка не было, и она сказала, что фата не нужна. Царь Соломон жил в Африке, и там одевались по-другому. Вот так. И Наташка накрутила на нос и на рот шарф. Тут Вера заметила, что Наташка в шарфе похожа не на невесту, а я какого-то ковбоя, на котором никто ни за что не женится. Только какой-нибудь «голубой». Наташка обиделась. Вера просто не умеет различать ковбоев и бедуинов, сказала она.
    А бедуины всю жизнь водились в Африке. Но тут большая Настя предложила всем быть разными, потому что у Соломона жены были из разных стран. И царица Савская, хотя и не была женой, тоже была из другой страны. Все нашли Настино предложение разумным, нарядились, кто как мог, и выстроились в ряд. Саня стал мимо нас ходить и приговаривать: «Так-так-так! Выбираю себе жену! Самую красивую». И пока он мимо нас ходил, у меня внутри все замирало от страха: вдруг не выберет? Но Саня, похожий на Ричарда Гира, был добрым. Саня сказал, мы можем не волноваться, что он вдруг на ком-то не женится. Соломон женился тысячу раз. А нас гораздо меньше. И хотя первой Саня выбрал Веру, следом за ней он выбрал всех остальных. Мы все перешли с одной стороны лесенки на другую. В новом качестве.
    Что делать дальше, было непонятно. Вера сказала, теперь Соломон должен выбрать самую любимую жену. Ту, которая будет главной. Много жен — это гарем. А там всегда есть главная жена. Наташка закричала, что Марсём такого не рассказывала — про главную жену и про гарем. А рассказывала только про несчастья. Верка просто хочет покомандовать. Воображает, будто она самая красивая. Тут все начали друг на друга кричать, и Сане стало скучно. Он сказал: «Ну, ладно. Я пошел. Живите тут сами. Все равно всех вас по именам не запомнишь!» И убежал к мальчишкам.
    

    И дедушка с мамой очень смеялись — над тем, как мы играли в царя Соломона. Но это — совсем другое. Не то, о чем я спрашивала. То, о чем я спрашивала, не смешно.
    Был день, когда Марсём позвонила и рассказала про Петю, дедушка не смеялся. И мама не смеялась. Мама сказала: «Алиночка! Петя — хороший мальчик. Надо быть великодушной!» А дедушка был очень грустным, но ничего не сказал. Когда Петя пришел к нам на следующий день, он повел его смотреть корабли в энциклопедии и показал один корабль, который раздавило льдами. Но люди, плывшие на корабле, не погибли. Они вылезли на льдины и жили там некоторое время, ожидая спасательной экспедиции.
    — Их спасли?
    — Да, спасли, — сказал дедушка и подарил Пете пакетик с волшебным порошком.
    Этот порошок делали у дедушки на работе, на заводике фармакологических препаратов. Насыпанный в ранку, он останавливал кровь и убивал всех опасных микробов. Порошок может пригодиться, объяснил дедушка, если Петя разобьет коленку или поранит палец. Больше он ничем не мог ему помочь. Но я тоже не могла. Совсем не могла.
   

   

    

     18
    

    — Настя, что с твоими вещами? — Марсём выглядела недовольной. — Я же просила вас аккуратно складывать вещи в шкафчики. И закрывать дверцу. Пожалуйста, приведи все в порядок.
    Сконфуженная Настя направилась к шкафу и стала возиться со свитером и шарфом, пытаясь заставить их слушаться.
    — А это что валяется?
    — Шапка. Это Веры.
    — Что Верина шапка делает в проходе?
    — Она вывалилась.
    — Что значит — вывалилась?
    — Ну, она все время вываливается.
    — Надо дверцу закрывать. Тогда не будет вываливаться.
    Вера встала, засунула шапку в шкаф и прижала дверцей.
    Дверца тут же снова распахнулась и снова выпустила шапку на пол, будто кто-то ее заколдовал. Марсём нахмурилась и внимательно оглядела шкафчики. Они сегодня выглядели очень странно. Почти все дверцы были приоткрыты. Некоторые — широко распахнуты. И от этого класс имел вид неприбранного гардероба.
    — Я что-то не пойму… Что происходит?
    — Маргарита Семеновна! У меня дверца не закрывается. Вчера закрывалась, а сегодня не закрывается. Вот! Смотрите! — Вера продемонстрировала обнаружившийся дефект.
    — И у меня!
    — И у меня!
    Класс загудел, выражая жалобщикам солидарность. Гул перекрыл чей-то тоненький голос:
    — Это Егор!
    — Что — Егор?
    — Он магнитики скрутил.
    — Что сделал?
    — Магнитики скрутил. Со шкафчиков.
    — А Илюшка с Жорой ему помогали! — кто-то решил, что справедливости ради надо уличить сразу всех.
    — Ничего не понимаю! — что-то мешало Марсём вникнуть в происходящее. Ромик решил объяснить:
    — Ну, Егор хотел добыть магниты. Чтобы сделать дома машину. А магниты есть на шкафчиках. И он стал скручивать магниты. А Илюшка с Жориком как раз пришли. Он говорит: во, ребя, где магниты! Хотите? Тогда приносите завтра отвертки. А то ножницами неудобно.
    — И что — принесли? — ошарашенная размахом преступления, Марсём все-таки не могла скрыть любопытства.
    — Угу! — Егор сидел, насупившись и уставившись в парту. — Принесли.
    — Они все трое принесли, — мягко пояснил Ромик. — И вчера свинтили. Вот тут не свинтили. Это мой шкаф. Я не дал. Мне магниты самому нужны.
    
    — И эти люди победили Дрэгона! — Марсём с трудом сдерживала негодование. — Садитесь. Решайте примеры на сто двадцать первой странице. А я пока подумаю, что делать.
    Все тихонько сели и открыли учебники, чтобы не мешать Марсём думать. Она тоже села и стала смотреть куда-то мимо нас. Когда прозвенел звонок, она все так сидела. Мы на цыпочках вышли в коридор, а потом вернулись.
    — Давайте на ковер! Поговорить надо, — Марсём приняла решение.
    Мы сели в кружок, поджав ноги. Все молчали, потому что сказать было нечего. Все понимали: дело плохо.
    Я расскажу вам историю, сказала Марсём. Нет, две истории. Первая — из реальной жизни. В одном селе ребята решили устроить дискотеку. Настоящую. Как в большом городе. Когда кругом разноцветные круги вибрируют. Для этого нужны были специальные стекла. Цветные. Ребята стали думать, где их взять. И какой-то умник вспомнил: цветные стекла есть на станции, у светофора. Красное и зеленое. Все взяли отвертки побежали на станцию за стеклами, а вечером устроили дискотеку — как в городе, с цветными кругами. Но утром следующего дня в районе этой станции пассажирский поезд столкнулся с товарняком, и погибло много людей. Об этом писали в газетах. Это первая история.
    А вот вторая. Как-то я встретила человека, который каждый день перед заходом солнца начищал до блеска свою лопату. Лопата сияла так, что в нее можно было смотреться — как в зеркало. Я спросила, зачем он это делает. «У каждого из нас есть ангел, — сказал человек. — Тот, что отвечает за наши поступки. Но ангелы не могут заниматься только нами. Если мы что-то делаем правильно — хоть что-то делаем правильно, они улетают по другим важным делам. И тогда одной бедой в мире становится меньше. Если же мы пакостим, ангелы должны оставаться рядом — исправлять наши пакости. Мой ангел знает: вечером я всегда чищу лопату.
    В это время он может быть за меня спокоен, может от меня отдохнуть. И он летит спасать кого-нибудь — от бури, камнепада, землетрясения. Летит туда, где нужны усилия многих ангелов. И если хоть один из них не явится в нужный момент, последствия могут оказаться самыми печальными».
    Так сказал мне тот человек. Подумайте об этом, ладно?
    
   

   

    

     19
    

    Это очень важно — узнать про ангелов. Но слова должны за что-то зацепиться. За что-то внутри. Иначе они скользнут мимо.
    Как ветер.
    Как шум проезжающего автомобиля.
    Как чужая кошка, бегущая через двор. Она, такая мягкая и пушистая, бежит по своим делам и не имеет к тебе никакого отношения. Ты, конечно, можешь ее погладить — если она не испугается. И если ты не испугаешься погладить чужую, неизвестную кошку, только что выбравшуюся из подвала, — вдруг она заразная? Но даже если ты ее погладишь, это ничего не изменит в твоей жизни. И в жизни кошки тоже. Она все равно побежит дальше, по своим делам. И ты пойдешь дальше, будто бы никого не гладил.
    С ангелами так нельзя. Нельзя поступить с ними так Же, как с этой неизвестной кошкой: все узнать — и пойти по своим делам. Ты должен будешь с этим жить. Дальше — жить с этим.
    Вечером я сломала своих лебедей. Достала тихонько с полочки в шкафу, принесла домой и сломала. Внутри меня было тихо и грустно. Я знала: теперь мы не сможем играть с Егором в магнитики. Магнитики теперь нужны для другого. Для шкафчиков. Чтобы шкафчики снова стали закрываться. Я попросила дедушку пойти со мной утром в школу и починить дверцы — мою и Наташкину. Потому что у Наташки, я точно знала, никаких магнитиков нет. И Наташка не знает, где лежит отвертка. Наташкин папа знал, а Наташка не знает.
    Когда мы с дедушкой на следующий день пришли в класс, там уже было полно народу: папа Егора, и Илюшкин брат, и еще папы Жорика, Веры, Насти. Даже Петин папа приехал, хотя ему это было очень трудно. Все чинили шкафчики. А мальчишки подавали отвертки и винтики, потому что привинчивать труднее, чем отвинчивать, и у них это плохо получалось, слишком медленно. А девочки просто смотрели или аккуратно складывали вещи — чтобы не вываливались.
    Марсём появилась в классе, когда мужчины складывали инструменты и готовились расходиться. Егор собирал в коробку винтики.
    — Это запасные, — сказал он вместо «здравствуйте» и показал Марсём несколько магнитных защёлок. — Если отлетит, можно приделать.
    — Доброе утро, Маргарита Семеновна! — поздоровался Петин папа. — Работайте спокойно. Ангелы сегодня отдыхают.
   

   

    

     Дневник Марсём
    

    …Сегодня во время рабочего дня меня преследовала навязчивая мысль: «Убила бы!» Убила и развесила бы по фонарям: инициатора проекта — в центре, и двух сподвижников — по бокам. В назидание оставшемуся в живых детскому человечеству.
    Вот как меня разозлили. И даже думать не хочется, что можно иначе. Без убийств.
    Вот Корчак старался. Он придумал в своем интернате специальный орган — детский суд. Чтобы дети жаловались друг на друга в законном порядке и разбирались друг с другом по закону, а не посредством мордобоя. Большая часть корчаковского судебного кодекса кончается словами: «Простить, потому что виновный сам уже раскаивается в содеянном».
    Но есть одна запись в его дневнике. Одно место, где он записал: порой мне кажется, надо ввести для детей уголовное наказание. Для некоторых.
    В учебниках, конечно, про это не пишут. Чтобы не портить Корчаку посмертную славу. А Корчак, когда писал, об этом не думал — о том, что придется совершить подвиг и погибнуть в Треблинке. Что каждая оброненная им фраза, даже фраза из дневника, будет причислена к разряду святых истин. Он написал так в сердцах. Потому что его разозлили.
    Он сидел в своем кабинете, в Доме сирот, и смотрел в окно. Кругом такое дерьмо — фашисты и полицаи, дети болеют, и нужно где-то добыть мешок гнилой картошки, чтобы они не умерли с голода. От всего этого пухнет голова. А во дворе Марыся и Янек строят из песка домик. Песок грязный, сероватого цвета. Откуда взяться чистому песку в Варшавском гетто в разгар войны? Марыся и Янек долго трудятся, прихлопывают песок ладошками, укрепляют камешками, чтобы стенки домика не обвалились. Им нет дела до полицаев и до фашистов. Пока есть песок и возможность строить домики.
    
    А потом они уходят, ненадолго, чтобы съесть свою порцию гнилой картошки. Или зачем-нибудь еще.
    В это время появляется еще один, имя которого вылетело у меня из головы. Совершенно вылетело. Он по-воровски оглядывается вокруг, а потом бежит туда, где Марыся и Янек строили домик, и топчет его каблуками. Одним каблуком, потом другим: вот так! Вот так! Без всякого смысла. Исключительно по злобе, чтобы навредить. А потом убегает, прячется. Марыся и Янек возвращаются и видят — домика больше нет. Только безобразная яма. Как на месте того дома, на который упала большая бомба. Там еще была лавка зеленщика. Они жили как раз напротив, пока мама и папа были живы. И потом они еще ходили туда — посмотреть на яму, пока Дом сирот не перевели в гетто.
    Марыся и Янек решают: ничего! Еще можно все поправить — пока есть песок и возможность строить домики. И снова начинают копать, и прихлопывать, и укреплять стенки камушками. А наутро их домик опять окажется раздавленным. Потому что тот, чье имя я не запомнила, дождется вечера, придет и опять все сломает.
    Корчак из окна это видит. Один раз, другой, третий. И в нем закипает негодование. Он думает про того, кто ломает: вот гадкое существо! Какой человек из него вырастет! На что он будет способен в будущем? А сейчас он тоже ест добытую с таким трудом гнилую картошку. И порции Янека и Марыси от этого меньше, гораздо меньше, чем могли бы быть. И почему только для детей не придумали серьезных наказаний? Для таких вот детей, с испорченным нутром? Он думает: была б моя воля — убил!
    Но когда наступит минута, когда вроде бы его воля, когда нужно делать выбор, он спросит у конвойного офицера:
    — А дети поедут?
    И решит ехать вместе с детьми. С Янеком, с Марысей и с тем, кто ломал домики. В этот момент записанное в дневнике не будет иметь никакого значения…
    
    
Другая запись. Двумя часами позже

    Перерыла весь «Дневник» Корчака. Не могу найти это место — про Янека с Марысей. Про то, как злобный мальчишка топчет их домик каблуками. Сначала — одним, потом — другим. Сильно вдавливая песок ботинком, так, чтобы осталась вмятина.
    Я что же — все придумала? Из-за каких-то дурацких шкафчиков?
    Дурацкие-то они дурацкие, но ведь как мы им радовались!
    Завезли в школу шкафчики, неизвестно зачем купленные. Начальство думает: не нужны эти шкафчики никому. Разве той демократке предложить? И предложили.
    Я подумала: вот счастье-то привалило! Шкафчики! На каждого. Теперь, друзья мои, у каждого в классе будет свое местечко, свой тайничок.
    А какую речь я на родительском собрании толкнула! Папы понабежали, с отвертками, с дрелями наперевес. Шкафчики ведь к нам не в виде шкафчиков приехали — в виде дощечек со штыречками. Но дырочки, куда эти штыречки вставлять, на фабрике сделать позабыли.
    И мы эти дощечки три дня собирали — и в будни, и в выходные. Для чего? Чтобы юные кулибины магнитиками могли разжиться? Чтобы из шкафов дрессированные шапки выскакивали?
    Хреновы победители драконов!..
    
Другая запись

    Учительское счастье слегка напоминает счастье идиота.
    Ну, и действительно: сначала со шкафчиков свинтили магнитики, и ты впал в истерику. Потом магнитики привинтили обратно, и ты готов прыгать до потолка. Разве не идиотизм? Кому из нормальных людей можно объяснить, от чего ты, собственно, прыгаешь?
    Поэтому объясняю — исключительно для потомков: прыжки вызваны внезапным открытием: твои дети — вполне человеки! С явно выраженными признаками внутренней жизни. Ты решился доверить им свое тайное знание, и они тебя поняли!
    Более того, вдруг понимаешь: никому, кроме них, ты бы эту тайну не смог открыть — с безумной надеждой, что это может исправить положение вещей. Где это видано — такое могущество слова?
    Разве это не основание чувствовать себя счастливой?..
    
Другая запись

    …Тайное знание? Возможно, для Йона это не было тайной. Ведь мне он об этом рассказал? Но, может быть, это был особый дар. Дар неслучившейся любви.
    Мы познакомились в Швеции, в той школе, куда после конкурса послал меня умный и хитрый Зубов.
    Собственно, никакой Швеции оттуда не было видно. Видны были лес и камни. Такие огромные валуны с сединами мха. Они обнаруживаются в самых неожиданных местах между соснами, будто напоминают, что люди — молокососы, хоть и воображают о себе невесть что.
    Среди этих сосен и валунов стоит школьный поселок: деревянные бараки на фоне средневековых развалин. То ли остатки деревни после нашествия вражеских рыцарей, то ли поселение свободных мастеров, свергнувших власть феодала. В общем, ничего современного. Дровяное отопление, свечное освещение. Средневековые развалины — не настоящие. То есть настоящие, но не средневековые. В какой-то моменте поселке решили построить замок — для театральных занятий. И почти построили, но в процессе строительства он взял и сгорел. Кто-то, из-за привычки к свечному освещению, что-то не так включил или выключил. Поэтому случилось замыкание, и возник пожар. Я это рассказываю, чтобы дальше все было понятно.
    Первый раз я увидела Йона на дорожке, которая отделяла цокольные домики от леса.
    Было такое раннее серое утро, и я вышла пописать.
    Только не надо дергаться. Это вам не любовный роман в стиле Джейн Остин, где барышни способны только на один физиологический акт — вздыхать. Ах, да! Иногда они еще плохо спят.
    Но это — не ко мне. Я пока хорошо сплю.
    И, когда надо, — писаю. Как любой нормальный человек. И нечего делать вид, будто для учительницы это недопустимо! Учительница — а такие желания! Низкие. Все что угодно, только не это!
    Я не согласна. Я думаю, писать — вполне невинное занятие. В отличие от многого другого.
    
    А в той шведской школе, между прочим, пописать было не так-то легко. Особенно — с учетом моего знания языка. Когда мы только приехали, я спросила: «Где здесь туалет?» И мне показали: в той части замка, которая не сгорела. Туалет и душ. Правда, в душе текла только холодная вода. Нагреватель тоже сгорел. У некоторых, по слухам, отсутствие горячей воды только разжигало стремление к чистоте. Но ко мне это не относилось. Вообще — ко всем нам, к русской делегации. Нас возили мыться куда-то в другое, более цивилизованное место. Два раза в неделю. Там тоже был туалет. Но посещать туалет два раза в неделю — это круто. Даже если ты такое особенное существо, как учитель.
    Несгоревшая часть замка — с туалетом — располагалась довольно далеко от домика, где мы спали. В домике, как везде, было печное отопление и свечное освещение. А туалета — даже на улице — не просматривалось. Может, он где-нибудь и был, только замаскированный, но я же не могла ходить по поселку и все время спрашивать: скажите, не туалет ли это? Во-первых, я не могла составить такую сложную фразу — с частицей «ли». Во-вторых, я все-таки была гостьей из России. Нельзя было показаться слишком навязчивой — все время приставать к шведским учителям с одним и тем же вопросом — про туалет. Вопросы надо было разнообразить — об уроках спрашивать, о воспитании — из соображений поддержать престиж страны.
    И я приняла смелое решение: буду решать свои туалетные проблемы самостоятельно, по мере их возникновения. Тем более что лес рядом. С убедительными зарослями.
    И вот я вышла решать возникшие проблемы, но двигалась неторопливо: к птичкам прислушивалась, на солнышко поглядывала. И это меня в некотором роде спасло: если бы я проявила излишнюю поспешность, я могла бы не успеть. Не успеть все закончить к тому моменту, когда Йон появился на дорожке.
    И что бы тогда было? Ой-ой-ой!
    Неожиданно совсем близко раздалось странное цоканье, и из-за поворота вышел человек. Такой огромный, в соломенной шляпе, с заступом на плече и в деревянных башмаках.
    В деревянных башмаках!
    Я просто остолбенела при виде этой шляпы и этих башмаков.
    Я забыла про все свои проблемы, которые собиралась решать: когда на тебя живьем надвигается фрагмент картины Ван Гога, физиология отступает. С человеком случается культурный шок. И оттого что этот фрагмент слегка замедляет шаг, приветливо машет ручищей и говорит: «Hello!», легче не становится.
    Фрагмент картины Ван Гога процокал дальше и скрылся за бараками. Чтобы получить доказательства подлинности происходящего, мне пришлось себя ущипнуть. И потом, в течение всего дня, я мучилась только одним вопросом: «Как бы узнать, кто это?»
    Мучилась, как оказалось, напрасно. Стоило мне между делом поинтересоваться: «Кто это — в башмаках и шляпе?», я сразу же получила исчерпывающий ответ: это Йон. Садовник. Он следит за школьным огородом.
    Мне хватило выдержки не броситься разыскивать огород в ту же минуту: Наоборот. Я внимательно наблюдала за дискуссией во время урока литературы (хотя она велась по-шведски), нарисовала восковыми мелками корову как символ погруженного в себя животного, походила спиной вперед на занятиях по искусству движения. И только после этого — после дискуссии, коровы и ходьбы спиной вперед — отправилась в том направлении, где должен был находиться огород.
    В огороде действительно работал Йон — в той самой шляпе и в тех самых деревянных башмаках. То есть не то чтобы работал. Он чистил лопату. Вообще-то в этом нет ничего особенного — в том, чтобы чистить лопату. Каждый нормальный человек после работы счищает со штыка налипшую землю. Но Йон не просто счищал землю, и даже не просто протирал лопату тряпочкой. Он надраивал ее так, будто хотел превратить в зеркало. И время от времени, чтобы убедиться в исполнении своего намерения, поглядывал на блестящую поверхность.
    — Любуешься собственным отражением? Как сидит шляпа?
    Это я сказала вместо приветствия, кивнув в сторону лопаты.
    Чтобы быть ехидной и отвести от себя подозрения — если таковые почему-то возникнут.
    То есть я сказала не прямо так. Я сказала то, что позволял мне мой английский:
    — Тебе нравится то, что ты видишь?' шляпа? Твое лицо?
    — Я чищу лопату, — строго ответил Йон. Видимо, шутка не показалась ему безобидной.
    — Но она уже чистая.
    Йон отвернулся, чтобы я ему не мешала. И мне пришлось уйти. А потом, через пару дней, я опять шла куда-то через огород. В этот раз Йон начищал тяпку. Уж блестевшая лопата была отставлена в сторону, и в нее заглядывалось раскрасневшееся к вечеру солнце.
    — И это тоже должно блестеть?
    — Она должна блестеть!
    — Она уже блестит.
    — Она должна блестеть как зеркало.
    Йон кивнул.
    — Как зеркало?
    
    Йон продолжал натирать тяпку.
    — Все инструменты должны блестеть?
    — Да, все.
    — Ты ждешь красивых девушек? Чтобы они на себя смотрели?
    Конечно же, я хотела сказать не так. Я хотела сказать: «Собираешь по вечерам красавиц, разбивших зеркала?» Но у меня так не получилось.
    Неожиданно Йон предложил:
    — Хочешь посмотреть?
    Я не поняла, шутит он или говорит серьезно. Поэтому продолжала стоять на месте и молчать. В общем-то, как дура. Йон поощрительно улыбнулся и поманил меня рукой. Я стала приближаться — такими малюсенькими шажками, чувствуя себя пойманной в ловушку. Он смерил взглядом мой рост, достал лопату с коротким черенком и поставил передо мной:
    — Красиво?
    Слова относились не к лопате. Слова относились ко мне, и я смутилась. Пожала плечами.
    — Не знаю, что сказать.
    — Красиво! — утвердительно заметил Йон и улыбнулся.
    — А где же остальные? — я имела в виду красавиц. Нельзя же было оставить за ним последнее слово.
    — Остальным это неинтересно.
    — Что — неинтересно? Почему ты чистишь лопаты?
    — Пойдем, скоро ужин.
    Йон запер инструменты в сарайчик, и мы пошли в сторону кухни. Это было так странно: я — и рядом он, такой огромный, в своих деревянных башмаках.
    На следующий день я попросилась на практику в огород. Мне разрешили. Возможно, мне пойдет на пользу, если со мной поработает Йон. Он хорошо знает свое дело. А в школе любое занятие связано с воспитанием.
    Я думала, я мечтала: после работы мне доверят натирать лопаты. К моему удивлению, Йон сразу и безоговорочно отклонил это предложение.
    — Ты просто сиди и смотри. Мне от этого хорошо, — сказал он и стал начищать металл ловкими, правильно рассчитанными движениями. Каждый раз, заканчивая, он призывал меня взглянуть на свое отражение — то в лопате, то в тяпке, то в узком лезвии ручной бороны. Сначала я рассматривала себя внимательно, потом начала корчить рожи и кривляться. Йон улыбался, будто чистка лопат приобрела дополнительный смысл.
    На самом деле он почти не пользовался ни лопатой, ни тяпкой. Он чистил их, что называется, из любви к искусству. А работал в основном руками, стоя на коленях, перетирая землю, шевеля ее своими огромными ручищами, которые казались странно ловкими, умелыми и — такими ласковыми.
    Я поймала себя на мысли, что движения его рук кажутся мне почти эротичными. Я подумала: как жалко, что это — не мне! И испугалась. Йон, перехватил мой взгляд. И, наверное, тоже что-то почувствовал. Он вдруг заторопился. Сказал, нужно сегодня закончить пораньше. Раньше, чем всегда.
    — Почему?
    — У меня дела. В лесу.
    — В лесу?
    — Я там немного чищу. Лесу тоже уход нужен. Я наметил себе участок. Это, это…
    Он искал слово. По-английски он говорил лучше, чем я, но все-таки не совсем свободно.
    — Служба?
    Я хотела сказать, служение. Но он понял и кивнул:
    — Да, служба.
    — Ты следишь за деревьями, как они себя чувствуют?
    — Я очищаю кору. От того, что на ней нарастает, — он показал мне большой нож — с таким же блестящим лезвием, как металлические части всех его инструментов. — И еще мечу сухие стволы. А потом вырубаю и жгу.
    — Ты ходишь в лес жечь костер?
    Йон кивнул.
    — Я тоже люблю костер.
    — Я не люблю. Я чищу.
    — Я тоже хочу чистить.
    — Это непросто. Это такое большое искусство — правильно жечь костер.
    — Правильно? Что значит — правильно?
    — Не должно оставаться углей. Только зола. Одна зола. Иначе лесу будет плохо.
    — Одна зола?
    — Да, зола. Уголь — это вредно. Он лежит на земле или в земле — сто лет, двести — и с ним ничего не происходит. Для леса это плохо, грязь. Родимые пятна.
    — А зола?
    — Зола — это другое. Это пища. Пища для деревьев. Поэтому жечь надо до золы. И это непросто.
    — Научи меня! Научи, пожалуйста.
    — Да, да, конечно. Но не сегодня. Потом. Как-нибудь потом.
    Я поняла: он не хочет идти со мной в лес. Он боится.
    И разгневалась. Рассердилась. Такой большой — и такой трус!
    Но Йон все-таки позвал меня жечь костер. За три дня до нашего отъезда. Весь день мы провели за чисткой деревьев. Иногда он подсаживал меня, чтобы я могла забраться повыше: садился на корточки и сплетал пальцы рук. Получалась такая живая ступенька. Сначала я опасалась сделать ему больно. И было как-то неловко. Но потом поняла: это работа. Йон считает, что это работа. Поэтому — все в порядке. И наступала на подставленные руки уже смелее, а затем устраиваясь в основании какой-нибудь толстой ветки, как в гнезде.
    Вечером Йон развел костер. Мы сидели, ели хлеб с сыром и смотрели на огонь, как он скачет по поленьям. Время от времени Йон поднимался и шевелил дрова — чтобы они смогли прогореть до золы. Огонь, сначала большой и сильный, плясал и радовался пище. А я думала, мне мало на него смотреть. Мне этого мало. Я хочу, чтобы Йон, который сейчас сидит рядом в своих неотменимых башмаках, обнял меня и прижал к себе. Я хочу почувствовать его близко-близко, каждой клеточкой своего существа. И я знала: он тоже этого хочет. Очень-очень хочет.
    — Мне нужно тебе что-то сказать.
    Сердце внутри дернулось и выпустило в сосуды свежей, теплой крови. Но кто-то внутри противно ухмыльнулся: «Ну, прямо классика жанра. Как в кино!»
    — Я должен объяснить про лопаты — сказал Йон. — Когда я был маленьким, у меня не было отца. Для мальчика это, знаешь, плохо. Очень плохо — когда без отца. И я был нехорошим ребенком. Я делал много плохого. Так что моя мать часто плакала. Потом я подрос, и меня увидел один человек — как я делаю плохое. Он сказал: у каждого из нас есть ангел. И у тебя тоже. Ангелы должны делать добрые дела. Но твой ангел — не делает. Не может. Ты привязал его к себе своими дурными делами. Спутал его крылья. И знаешь, что хуже всего? Ты не умеешь держать слово.
    Этот человек стал мне как отец. Я потом многому у него научился — ухаживать за деревьями и за землей. Так, чтобы она не обижалась. Чтобы ей было приятно. И я дал слово — каждый день чистить инструмент. До блеска. Как бы я ни уставал, как бы ни хотелось мне все поскорее закончить, я должен начистить инструмент, чтобы он блестел как зеркало. В это время мой ангел за меня спокоен. Он от меня отдыхает, от тревог обо мне. Он может лететь, куда ему надо. Делать что-нибудь хорошее. Что-нибудь такое, где без него нельзя обойтись.
    И Йон меня не обнял. Не прижал к себе. И не поцеловал. Потому что не мог не думать об ангеле. О том, что у ангела много забот. Вдруг из-за этого он не сможет лететь по своим добрым делам?
    А я думала о том, что в Москве у меня муж и дети. Которых я люблю. И по которым уже соскучилась. Сильно соскучилась. Я так давно живу без них, в этой Швеции. Я живу здесь уже целый месяц. Будто меня забросило на другую планету, в другую жизнь. И она течет своим чередом. Не имея отношения к моей московской жизни. Но это не так. Совсем не так.
    Последний раз мы с Йоном увиделись на пристани, откуда уходил наш теплоход. Он вручил мне пакет. Сказал, пока не смотри. Откроешь, когда отплывете. И еще — не надо писать письма. Не надо тратить на это время. У тебя в Москве будет много дел — муж и дети. Ты будешь ходить в свою школу. Тебе нужно сосредоточиться. На том, что ждет дома.
    Я с ним согласилась. С ним и с его ангелом. Я кивнула и пошла через таможню, на палубу. Йона оттуда уже не было видно. Потом теплоход дал прощальный гудок, тяжело вздохнул и двинулся с места.
    Воды между берегом и кораблем становилось все больше и больше. Швеция стала таять, а потом превратилась в воспоминание. В призрачный остров. В небывалую землю, которая случайно привиделась во сне. Мало ли, что там привиделось!
    В каюте я открыла пакет. Там лежали деревянные башмаки. Они пришлись мне точно впору. Как он узнал мой размер?
    
Другая запись

    И это я решилась доверить детям! Этим юным вандалам, покоренным силой магнетизма! На том основании, что два года назад они завалили Черного Дрэгона.
    По-моему, это диагноз: «Помешательство на почве посещения пасти дракона». Может, дракон был бешеный и кого-то цапнул?..
    
Другая запись

    Интересно, В.Г. знает, что костер надо жечь до золы? Что зола — это пища, а угли — грязь? Может, на этом основании создать новую классификацию пережитого? Это — чувства а-ля угли. А это — доброкачественная зола. По-моему, вполне в его духе.
    Кстати, я поняла, как Йон узнал мой размер: ведь когда я влезала на дерево, я наступала ему на ладонь…
    
   

  

  

   

    Часть пятая
   

   

  

  

   

    20
   

   В четвертом классе мы стали обманывать Марсём. Не так, как раньше — случайно. Мы специально стали говорить ей неправду. Специально ей — специальную неправду.
   Но полночь еще не наступила, часы не пробили двенадцать и не оповестили всех и каждого, что кончил действовать закон о любви к первой учительнице. Поэтому она еще могла победить. Она еще побеждала.
   Наташкино поведение являло собой образец целенаправленного вранья. Ее родители разводились уже полгода. И мир стал напоминать Наташке избушку на курьих ножках: поганая избушка вдруг взяла да и повернулась к ней задом. Надо было что-то делать, как-то бороться с этим, с неправильным положением куриных ног. Но не пойдешь же, не стукнешь избушку тряпичным шаром по крыше! И Наташка использовала те возможности, которыми располагала.
   Она перестала вовремя приходить на остановку, откуда мы с дедушкой по дороге в школу в течение трех предшествующих лет «подбирали» ее и Петю. Поначалу дедушка терпеливо выслушивал истории про сломанные будильники и застревающие лифты. Но потом проявил вежливую твердость и сказал: ждать больше не будет. Он всегда хорошо к ней относился и сейчас хорошо относится. Но для руководителя фирмы недопустимо опаздывать на работу, даже на пять минут. А в прошлый раз он опоздал на полчаса. Из-за того, что Наталья не пришла вовремя.
   
   Наташка изобразила на лице отчаянье, кивала с чувством преданности и понимания — без всякого снисхождения к собственной голове, которая от таких энергичных движений могла и оторваться. Наташка клялась и божилась: больше не будет опаздывать, не опоздает никогда в жизни. Чтобы исключить из нашей общей жизни сюжеты со сломанным будильником, Петина бабушка подарила ей свой, запасной, а Петя обязался будить по утрам телефонным звонком. Все оказалось напрасным. Наташка не приходила на остановку в назначенное время, дедушка сажал в машину Петю и, нахмурившись, отъезжал.
   Наташка же появлялась в классе минут через двадцать после начала урока.
   — Быстро проходи и садись! — Марсём старалась сделать это событие как можно менее значительным.
   Но Наташку такой вариант совершенно не устраивал. По ее лицу разливалось показательное раскаяние, требующее сиюминутного признания и прощения:
   — Маргарита Семеновна! Я так сожалею! Я совсем не хотела. Я должна вам все объяснить…
   — Проходи на место! Тихо! — шикала Марсём, пытаясь защитить хрупкое внимание класса, занятого самостоятельной работой.
   Но Наташка не сдавалась. На стремление Марсём не заметить ее опоздания бросала тень избушка на курьих ножках.
   — Я правда не виновата. У нас знаете что случилось? Все электричество в подъезде отключили. А потом — во всем доме. И еще — в доме напротив. Это какая-то техногенная катастрофа, — Наташка упивалась размерами постигшего ее катаклизма. Но, поймав уничтожающий взгляд Марсём, спешно добавляла: — Маленькая…
   Сидящие за партами отрывались от столбиков с многочленами. Сообщение о техногенной катастрофе было гораздо более волнующей информацией, чем решение задачи.
   — Выйди за дверь и там жди звонка, — терпение Марсём истощалось по мере того, как в классе разрушалось поле интеллектуального напряжения, созданное с таким трудом.
   — Одна бабушка в лифте застряла, и ее полчаса оттуда вытаскивали. У нее с сердцем плохо стало.
   — За дверь! — рявкала Марсём, и Наташка выскакивала в коридор, громко хлопая дверью и обрекая потревоженные умы одноклассников на неизбежные ошибки.
   Но эти мини-драмы, эти регулярные опоздания были сущим пустяком по сравнению с нежеланием Наташки читать.
   

   Марсём не учила нас читать по букварю. Тетя Валя считала это форменным безобразием. Неизвестно, как она об этом проведала. Но, встретив маму, соседка буквально набросилась на нее с обвинениями, будто та не думает о моем будущем. Отсутствие букваря никак не сказалось на моем умении читать, пыталась успокоить мама тетю Валю.
   — Алина уже читает книжки, даже толстые.
   — А учебник чтения она читает? — вкрадчиво интересовалась соседка.
   — Учебник? Нет. У них нет такого учебника, — терялась мама.
   — Вот то-то! У них нет учебника! — вспыхивала тетя Валя. — У всех есть, а у них — нет. И что же, позвольте спросить, она тогда читает? Откуда она знает, что нужно читать?
   — Ну, она сама выбирает книжки. У них в классе библиотека, и дома у нас большая библиотека. К тому же мы часто ходим вместе в книжный магазин.
   
   — Вы только подумайте! Сама выбирает! И как же это, позвольте спросить, она выбирает? — тетя Валя не находила слов. — Нужна система, — втолковывала она маме. — Система. Иначе толку не будет. Вот так и засоряют детям головы. Сама выбирает!
   Мама пугалась. Но дедушка только веселился. Оказалось, он вполне разделяет ненависть Марсём к букварям и учебникам чтения.
   Алина давно научилась читать, — говорил он. — И вряд ли ей интересно узнать про чью-то чужую «маму», которая «мыла раму». Чтение, Оленька, — вещь интимная, глубоко личная. Книга — человеку друг, а не чиновник высшего ранга. И никто не имеет права принуждать меня читать что бы то ни было. Даже очень важное.
   

   Но, избавив нас от учебников и букварей, Марсём учредила в классе строгий режим самостоятельного чтения и требовала неукоснительно его соблюдать. В будни мы обязаны были прочитывать по десять страниц, в выходные — по пятнадцать. Не меньше. Утро каждого дня начиналось с ритуального действа: за десять минут до начала урока все должны были погрузиться в открытую книгу и в таком состоянии поджидать прихода Марсём.
   «У каждого в жизни свои маленькие радости, — говорила она. — Мне доставляет удовольствие видеть читающих детей. В этот момент у вас умные лица, и я могу думать, будто нас что-то объединяет. Это некоторая компенсация за маленькую зарплату. Вы ведь слышали: учителя мало получают».
   Марсём внимательно следила за появлением в классе новых обложек и новых авторов. Иногда она рассказывала коротенькие истории про создание книг и про писателей, иногда — просила поделиться впечатлениями о каком-нибудь персонаже, предположить, что будет дальше. И еще она показывала нам книжки, которые читала сама.
   Вот из этого ритуального обмена информацией Наташка позволила себе выпасть. Во-первых, из-за опозданий. Во-вторых, из-за того, что с некоторых пор она ничего не читала. Кроме «Сексологии для малышей» и книжки «Откуда я появился». Но не могла же она припереться с этими книжками в школу и признаться, что ее любимый литературный герой — сперматозоид?
   Быть может, она в глубине души желала, чтобы Марсём догадалась об этом сама. И поведала бы какую-нибудь забавную историю вроде той, что рассказывала про Робинзона Крузо, Буратино или Винни-Пуха. Призналась бы, что обожала такие книги в детстве — читала их по ночам с фонариком под одеялом, потому что свет уже погасили, а оторваться от захватывающих страниц просто невозможно.
   Однако Марсём могла видеть только в глубину. На три метра. Это она так говорила, когда мы пытались ее обманывать: «Я вижу на три метра в глубину под вами». Но разглядеть на большом расстоянии, что там Наташка читает дома по вечерам, когда мама «вся на нервах», а папа еще не пришел, и теперь уже больше никогда не придет, Марсём было не под силу. Чтобы прояснить обстоятельства дела, ей потребовалась очная ставка. В один прекрасный день она все-таки отловила Наташку и попросила предъявить читаемую книгу. Книги в портфеле, естественно, не оказалось.
   — Пожалуйста, завтра принеси! Независимо от времени твоего появления в школе.
   И Наташка принесла. Не свою любимую «Сексологию», а первое, что попалось ей под руку в книжном шкафу, — «Трех мушкетеров». Марсём пришла в восторг. В классе произошла революция, объявила она. И вождь революции — Наташка. Через нее мы все откроем для себя авантюрные романы. Марсём так увлеклась, что рассказывала про Дюма и мушкетеров даже дольше, чем про Винни-Пуха. Она заявила, что будет с нетерпением ждать, когда Наташка поделится с классом своими впечатлениями от Миледи, а заодно напомнит Марсём, как звали лошадь д'Артаньяна.
   Но Наташка не собиралась — в то время не собиралась — читать про мушкетеров. Ведь у мушкетеров не было детей! И у Миледи тоже. И вообще та эпоха ей не подходила: она никак не продвигала Наташку на пути по осуществлению планов, связанных с обретением женской независимости. А книга была толстой и тяжелой. Чтобы не таскать ее туда-сюда, Наташка просто спрятала ее в парте и в нужный момент доставала, чтобы предъявить Марсём обложку. Марсём, тем не менее, все чаще обращала на Наташку заинтересованный взгляд и спрашивала: «Ну, как? Продвигаются дела? Про госпожу Бонасье уже прочитала?» Наташка кивала и соображала, как быть. Она понимала: ей не проскочить. Марсём обязательно спросит, что там происходит, с этим д'Артаньяном, куда он скачет и кого спасает. И Наташка решила играть ва-банк. Она увезла «Мушкетеров» домой и положила в тайник другую книгу, «Двадцать лет спустя». Когда же урочный час настал, смело заявила: «А все: „Три мушкетера“ кончились. Я теперь другое читаю. То, что через двадцать лет». Марсём как-то тяжело замолчала. Минуты на две. Или на три. Все притихли, чтобы не мешать ей разглядывать под Наташкой глубину в три метра. Потом она повела бровями вверх-вниз, сдвинула губы трубочкой, словно удивляясь чему-то, и, глядя одновременно и на Наташку, и мимо нее, сказала:
   — Я поставлю двойку. По математике. А с книгами будем разбираться после уроков.
   — Почему? — в голосе Наташки чувствовалось неподдельное возмущение.
   — Что — почему?
   — Почему по математике?
   — За неправильный расчет. Сколько страниц в день нужно прочитывать?
   — Десять.
   — А сколько страниц в «Трех мушкетерах»?
   — Н-не знаю, — Наташка уже чувствовала, что ее подловили.
   — Не сомневаюсь, — кивнула Марсём. — Зато я знаю. Специально обратила внимание. Так вот: в книге восемьсот страниц. Вопрос ко всем: за какое время можно прочитать такой роман, если читать по десять страниц?
   Класс загудел, выкрикивая результаты вычислений.
   — Еще вопрос: у нас был дневной рекорд по домашнему чтению. Его поставила Катя. Сколько страниц она тогда прочитала?
   — Тридцать.
   — Сколько времени потребуется, чтобы закончить роман, читая по тридцать страниц в день? Считаем в столбик.
   Ответ был выписан на доске.
   — Теперь понятно, почему двойка — по математике? За несовершенное вранье. Продумать достоверную легенду это, знаете ли, сложное искусство. Поэтому не нужно ставить перед собой непосильных задач. Лучше говорить правду. По крайней мере, пока.
   

   Но обещанную двойку Марсём не поставила. Это Наташка рассказала мне по секрету вечером. Про то, как они с Марсём выясняли правду.
   Наташка, как осталась с Марсём наедине, сразу начала реветь. А Марсём говорила, что понимает, как ей трудно. Все понимает. От нее, от Марсём, тоже когда-то ушел папа. То есть не так. Папы уходят не от детей. Они уходят от мам. Это не значит, что папы не любят своих дочек. Просто ребенка невозможно разорвать пополам: невозможно оставить половинку маме, а другую половинку унести с собой. Но душа у ребенка рвется — как тонкая ткань, которую неосторожно потянули за один конец. Прямо посередине. Понимаешь теперь, почему так говорят: надорвали душу?
   Это не смертельно. Это проходит. Срастается. И потом можно все исправить — когда вырастешь и встретишь какого-нибудь хорошего человека. Он тебя полюбит и захочет, чтобы у вас с ним появились дети. Как ты думаешь, сколько будет у тебя детей, когда ты выйдешь замуж? Мальчик и девочка? Вот видишь: я угадала! И тогда можно все исправить. Сделать так, чтобы дети, твои собственные дети, не рвали пополам свою душу. Потому что сейчас ты уже много поняла, уже сейчас чему-то научилась.
   Я, кстати, знаешь чему научилась? Сейчас расскажу. Когда мой папа ушел, он почти ничего из вещей не забрал. Только свои носки, рубашки и брюки. А еще он забрал книги. Все книги. Он считал — это его. И нам с мамой не нужно. А ему нужно. Для работы. Он ведь был учителем литературы. Осталось только то, что дарили мне на праздники. Детское. И еще собрание сочинений Пушкина. Такой беленький восьмитомник. Потому что папа в тот момент уже купил себе нового Пушкина. Книги тогда очень трудно было доставать. Но у него были знакомые в книжном магазине, и он купил. И вот когда он уехал, вместе с книгами, в доме сразу стало так просторно. И в книжном шкафу — много-много места.
   Я тогда решила, что заполню его: буду копить деньги и покупать книжки. Где найду. И я копила и покупала. И читала. Я приучила себя к мысли, что книги — это очень ценно. Это, может быть, ценнее всего.
   Понимаешь теперь, почему я хочу, чтобы вы читали?
   Наташка кивнула. И они стали вместе придумывать, что бы такое ей, Наташке, почитать. Может, про то, как животные воспитывают своих детенышей? И Марсём принесла Наташке Даррелла, и книжку про Бемби, и еще одну книжку про «лягушачий мир».
   
   Сначала Наташка установила новый классный рекорд по скорости чтения: она проглотила «Бемби» за четыре дня. Затем она прочитала Даррелла и с головой погрузилась в лягушачью тему. Через три месяца Марсём отправила ее на олимпиаду по природоведению в одну знаменитую биологическую школу. И Наташка там потрясла одного старенького профессора из МГУ. Не только тем, что в подробностях знала, как лягушки устроены внутри, но и призывом к человечеству взять за образец их способ выведения детей — из икринок, независимых от мамы и папы. Это, по мнению Наташки, сильно помогло бы детям не страдать от того, что их родители разводятся. Ведь лягушки не страдают! И хотя она ничего не знала про пресноводных моллюсков и не смогла определить по следам, в какую сторону скачет заяц, за лягушек ей дали третье место. Выписали диплом и прислали в школу. Этот диплом на торжественной линейке Наташке вручал сам директор. Он пожал ей руку и назвал будущим научным дарованием.
   
  

  

   

    21
   

   Однако лягушачью победу Наташки скоро затмило другое событие — мой день рождения.
   Было традицией водить в честь именинника «Каравай». Впервые в честь меня водили «Каравай» в первом классе, когда мне исполнилось восемь. Потом — во втором, в третьем. И вот, наконец, — вчетвертом. Я стояла в центре круга, а остальные ходили вокруг и пели: «Каравай, каравай, кого хочешь — выбирай!»
   Выбирать можно было три раза.
   В первый раз я выбрала Наташку. Это никого не удивило. Во второй раз я выбрала Веру. Это тоже никого не удивило, потому что Веру выбирали очень часто. Почти всегда. У меня оставался еще один, последний выбор, и Марсём задорно крикнула: «Мальчика! Выбирай мальчика!» Все двинулись Медленным шагом по кругу, и Петя опустил глаза. Даже щеки его порозовели. Выйти в центр круга всегда немножко страшно. Хотя так хочется, чтобы тебя выбрали!
   
    
     Каравай, каравай!

     Кого хочешь — выбирай!

    

   
   «Каравайщики» остановились и замерли в ожидании. Хотя знали, что я выберу Петю. Должна выбрать. Как выбирала в первом классе, во втором и в третьем. Потому что Петя всегда выбирал меня.
   — Выбирай! — опять весело призвала Марсём, и я стала медленно поворачиваться, определяя избранника. Я поворачивалась, и во мне вдруг мелькнуло рискованно и сладко: «А что, если — Егора? Ведь сейчас можно!» Вот все удивятся! Я никогда, почти никогда не стояла с Егором в паре. Только если Юлия Александровна случайно ставила нас вместе. Егор чаще всего танцевал с большой Настей. Считалось, они подходят друг другу по росту. А я танцевала с Петей.
   — Ну, что же ты, Алина? — стала торопить Марсём. — Выбирай!
   Неожиданно я повернулась дальше того места, где был Петя. Тут Вера, которую я уже выбрала и которая поэтому стояла рядом, наклонилась ко мне и быстро зашептала:
   — Выбери знаешь кого? Жорика!
   В это время все были влюблены в Жорика — как раньше в Саню. Я иногда танцевала с Жориком — когда Веры не было.
   — Время истекает! — объявила Марсём.
   Я все топталась. И все прислушивалась к тому, что шептало внутри: «А что, если Егора?» Но вдруг тогда все догадаются, про мой первый взгляд? Будут смеяться?
   — Выбирай Жорика! — шепотом надавила Вера.
   Я повернулась к Жорику и вывела его в круг. И теперь все мы — я, Наташка, Вера и Жорик — стояли в центре. На нас, однако, никто не смотрел. Все смотрели на Петю. А он улыбался и тоже смотрел — в пол. Он и раньше так смотрел — от волнения, что его выберут. А теперь — чтобы никого не видеть. И чтобы его никто не видел — как его губы непослушно дергаются, и он никак, никак не может заставить их замереть.
   Марсём сделалась какой-то деревянной, будто кто-то лишил ее возможности двигаться. Наконец она захлопала в ладоши и запела каким-то ненатуральным голосом:
   
    
     Тра-та-та! Тра-та-та!

     Вышла кошка за кота.

     За кота-котовича,

     За Петра Петровича!

    

   
   Никаким Петровичем не пахло. Но Марсём пела так в первом, во втором, в третьем классах. Это было традицией — так петь. И она не успела сообразить, что нужны какие-то другие слова. С другим именем.
   

   Мы — те, кто стоял в кругу, — взялись за руки и стали кружиться, изображая веселье избранных. Потом все уселись на места, и я стала раздавать конфеты. Я доставала из одного пакетика шоколадного «Мишку», а из другого — две карамельки и клала на парты. Каждому — по три конфетки. А Марсём мне помогала и время от времени говорила: «Подсластите жизнь в честь именинницы!» Но на меня не смотрела, и голос ее был чужим, дежурным. А во мне все росла и росла ужасная пустота. Такая черная дыра, в которой безвозвратно может исчезнуть целый космос. И еще я думала, что сейчас подойду к Пете. Я ведь должна дать ему «Мишку» и две карамельки. Я быстро положу их на парту и пойду дальше.
   

   Марсём вдруг остановилась и озабоченно взглянула на часы.
   — Что-то мы сегодня затянули — с нашим «Караваем»! В столовой стынет завтрак. Петруша, будь добр, сходи в разведку, посмотри, как там обстоят дела. А Настя тебе поможет.
   Петя кивнул, встал и вышел. А следом за ним — Настя. И еще вышел Егор. Он уже получил свои конфеты и вызвался помочь разложить завтрак. Ему было скучно сидеть, и он ни о чем не догадывался. Он не знал, что я хотела его выбрать.
   Вокруг уже галдели и шуршали фантиками, не имея терпения сохранить конфеты до завтрака. Я отдала оставшееся в пакетиках Марсём и села за парту.
   Все стали строиться, чтобы идти в столовую, но меня вдруг приковало к месту. Что-то тяжелое, неправильное, несправедливое. Оно касалось не «Каравая», не Пети, не случайно выбранного Жорика. Оно касалось всего вместе, всего мироздания, этой неправильной цепочки событий, которые мойра, не думая, связала между собой — узелок к узелку.
   — Маргарита Семеновна! А Алина плачет!
   Марсём услала меня до конца уроков — поливать цветы в актовом зале. И позвонила дедушке — чтобы он приехал за мной пораньше. А потом позвонила еще раз, вечером.
   После этого мама и дедушка стали обсуждать со мной день рождения, кого бы я хотела пригласить к себе в гости. Я никого не хотела приглашать. Но мама сказала, это не дело. Дети должны радоваться дню рождения. Они всегда ждут этого праздника, ждут подарков. Это закон. По-другому не бывает. «И я прошу тебя позвонить Пете, — сказала мама. — Он, наверное, расстроился, что ты не выбрала его во время игры. А он такой хороший мальчик. К тому же ему пришлось много выстрадать. Надо быть великодушной, Алиночка». И дедушка кивнул, соглашаясь. Что надо быть великодушной. Хотя ничего не сказал. Даже про бабушку не стал рассказывать. Но он был грустным. Марсём рассказала, что я плакала. И от этого дедушка грустил. Он всегда грустил и тревожился, если я плачу.
   Я позвонила Пете. Трубку взяла Петина бабушка.
   — Вот видишь, Петруша, звонит Алиночка! А ты переживал!
   Я сказала, что буду ждать Петю завтра, в субботу. Я буду очень рада его видеть, потому что он — мой самый лучший друг. Петя спросил:
   — А Жорик? Жорик будет?
   Я сказала, нет, не будет. Потому что Жорику нравится Вера. А Веру я не приглашаю. Не хочу приглашать. Я приглашу Наташку и большую Настю. И еще Егора. Петя вздохнул и сказал, что придет. Обязательно придет. И пришел. Дедушка тогда показал ему корабли в энциклопедии и подарил порошок для заживления ранок. А Егор не пришел, потому что у него в тот день были соревнования по плаванию. Это были отборочные соревнования, и он не мог их пропустить.
   
  

  

   

    22
   

   — Алиночка! Надо быть великодушной!
   Я рассердилась: и зачем мама это повторяет? Что они все ко мне привязались? Пусть сами выбирают своего Петю, если он им так нравится. А мне нечего указывать. Записались тут в командиры. И с кем мне дружить — знают, и кого на день рождения приглашать, и сколько пирожков в гостях у Петиной бабушки съедать…
   — Сама будь великодушной! — я швырнула рюкзак в угол, прошла к себе в комнату, нацепила наушники и влезла с ногами на диван.
   — Что ты имеешь в виду? — мама смотрела на меня испуганно.
   Прежде, чем врубить музыку, я буркнула:
   — Сама знаешь, что.
   Я даже не знаю, почему я так сказала. Просто у меня было плохое настроение. Не особенно плохое, а так. Когда чувствуешь, что все достали.
   Но что-то произошло. С мамой. Она еще немного постояла — посмотрела, как мне ни до чего нет дела, как я слушаю музыку, — и пошла на кухню, мыть посуду. Она в тот день долго мыла посуду. Терла плиту, и раковину, и кафель вокруг раковины. Я уже кончила слушать музыку, а она все терла. Потом стала тихонько напевать. А перед сном пришла посидеть со мной, у кровати. Будто я маленькая. И мне сначала хотелось заплакать, а потом обнять ее крепко-крепко, прижаться к ней и никогда не отрываться. Я так и уснула, держа ее за руку.
   И когда вдруг пришел В.Г., я никак не связала его появление с тем вечером. С тем, как мама на меня смотрела, когда я сказала: «Сама будь великодушной!»
   Я открыла дверь. В.Г. вошел не сразу, не как всегда. Он помедлил на пороге — такой нарядный, белая рубашка, черный пиджак, — с розой в руках. А еще у В.Г. был галстук. Последний раз я видела его в галстуке на балу. Хотя нет: тогда у него была бабочка.
   — Здравствуй! Мама дома?
   — Здравствуйте, Владимир Григорьевич! — я обрадовалась. Я же всегда радовалась, когда он приходил — веселый и душистый, с пакетом винограда или с каким-нибудь небывалым тортом, украшенным фруктами. Я с готовностью сообщила, что мама дома. И дедушка дома. Мы все сегодня дома. Вот какой сюрприз!
   — Да-да, конечно.
   В.Г. неуверенно переступил порог, и роза качнула своей неправдоподобно крупной, красной головой. Она была закутана во множество прозрачных оберток с золотыми краешками. Обертки запотели и покрылись капельками: словно роза, прятавшаяся внутри, хотела уберечь себя от мороза частым дыханием. Я глядела на В.Г. с изумлением: он что — волнуется?
   — Мама, Владимир Григорьевич пришел!
   Мама появилась в дверях — и тоже показалась мне странной. Будто она перестала быть самой собой, а сделалась какая-то стеклянная и ужасно неловкая. Как какая-нибудь фарфоровая куколка из сказки.
   — Оля, я получил валентинку, — В.Г. говорил приглушенно и не сводил с мамы глаз.
   — С этой почтой ничего невозможно рассчитать. До праздника еще больше недели.
   — Мне кажется, это не имеет значения. Для нас — не имеет. Я подумал: может, нам, не откладывая, зафиксировать наши отношения?
   — Отношения? Зафиксировать? — стеклянная мама не просто боялась разбиться. Она, кажется, потеряла всякую способность ориентироваться в пространстве.
   — Ольга Викторовна! — В.Г. решил обойтись без обиняков. — Я прошу Вас стать моей женой! Если, конечно, Алина не возражает, — он быстро взглянул на меня, призывая в союзницы. До меня вдруг дошло, что происходит: моей маме — моей маме! — делают предложение. Здесь и теперь. То есть не совсем так: нам с мамой делают предложение.
   — Му-гу! — я быстро кивнула и теперь тоже смотрела на маму, призывая ее последовать моему примеру.
   — Му-гу! — мама отозвалась приглушенным эхом.
   — А, Володенька! — это в дверях появился дедушка. — Что ж вы тут стоите? Проходите! Проходите!
   В.Г. церемонно подал маме руку, и мы все прошли в кухню. И там уселись за стол. Розу распеленали, поставили в вазу и некоторое время все вместе на нее любовались, на ее причудливо завитые лепестки. А она, словно чувствуя такое внимание, распушила цветочную прическу, расправила листики и, казалось, радовалась чему-то — какому-то собственному цветочному счастью. Потом В.Г. налил всем вина, а мне — сока. В высокий стакан с тонкими стенками, с белым лебедем на стекле. Из таких стаканов пили под Новый год. И вот — еще теперь.
   Дедушка рассказывал, как поженились они с бабушкой.
   ЗАГС, где им нужно было «фиксировать отношения», в то время ремонтировался. Там в очень маленькой комнатке сидела строгая тетенька — одна-одинешенька. Она согласилась расписать бабушку с дедушкой, но — без всяких торжеств. Торжественные церемонии будут только после окончания ремонта. Бабушка с дедушкой сказали, им не нужны церемонии. Пусть только поскорее распишут, а то они уже не могут друг без друга жить. И в назначенный день бабушка с дедушкой проснулись рано утром и встретились на троллейбусной остановке, чтобы ехать расписываться. Но троллейбуса очень долго не было. И у дедушки лопнуло терпение. Он сказал бабушке: давай пойдем пешком, а то опоздаем. Они пошли, и тут вдалеке появился троллейбус. Дедушка схватил бабушку за руку, и они побежали вперед, чтобы успеть на следующую остановку, когда туда подъедет этот троллейбус. Бежали изо всех сил, но троллейбус их обогнал. И дедушка в тот момент решил, что жизнь рухнула: сейчас они опоздают, строгая тетенька запрет свою маленькую комнатку и уйдет. Что тогда делать? Он до сих пор помнит, как у него в груди колотилось сердце.
   
   Но водитель троллейбуса их увидел, как они бегут изо всех сил, и не уехал с остановки. Когда дедушка с бабушкой наконец добежали и заскочили в салон, водитель открыл дверь и спросил: «Где пожар?» Дедушка объяснил, что они бегут жениться и уже опаздывают. Тогда водитель кивнул, дал гудок и поехал быстро-быстро — так быстро, как только может ехать троллейбус. Когда бабушка с дедушкой выпрыгнули из троллейбуса прямо напротив ЗАГСа, все пассажиры им замахали.
   
   А бабушка так запыхалась, что никак не могла отдышаться — даже когда они с дедушкой уже вошли в маленькую комнатку к строгой тетеньке.
   Дедушка снова испугался — что тетеньке это не понравится. Но тетенька сказала все нужные слова, а потом добавила: конечно, у них сейчас нет никакой возможности сделать регистрацию этого брака по-настоящему торжественной. Но кое-что все-таки можно организовать. И она нажала какую-то кнопку внутри стола. Сначала что-то зашелестело, а потом заиграла музыка — «Свадебный марш» Мендельсона. Этот марш всегда играют, когда люди женятся. Считается, что без его торжественного оптимизма никак невозможно начать шествие по совместной жизни. И вообще — это такая примета: нужно вступать в брак под музыку. И вот тетенька где-то раздобыла запись на кассете, принесла из дома магнитофон и в нужную минуту включила. А дедушка еще считал ее строгой!
   Сейчас, сказал В.Г., многие не только расписываются, но и венчаются. В церкви. Как в старые времена. Это красивый обряд. Но у него есть свои недостатки: венчанным супругам нельзя разводиться, потому что их брак зафиксирован не только в книге гражданских актов, но и на небесах. И вот одна его молоденькая знакомая тоже решила венчаться со своим женихом. Ей очень хотелось постоять в белом платье под венцом, среди свечей и икон. Но, чтобы оставить себе пути к отступлению (вдруг муж ей через какое-то время надоест?), она во время венчания держала пальцы на правой руке крестиком.
   — Зачем? — не поняла мама.
   — Ну, как — зачем? — засмеялся В.Г., Он уже вполне освоился в новой ситуации. — Чтобы обмануть чиновников.
   — Каких чиновников?
   — Из небесной канцелярии!
   — И что — обманула?
   — Очень даже успешно. Через два года старого мужа бросила и еще раз вышла замуж.
   — И опять держала пальцы крестиком?
   — Не знаю, не спрашивал.
   — Ну, знаешь, это, по-моему, совсем не смешно, — мама надулась совершенно в обычной своей манере.
   И мне стало хорошо и весело. Оттого, что В.Г. смеется, и дедушка такой довольный, и мама такая красивая. Она такая красивая, моя мама! И В.Г., наверное, давно хотел на ней жениться. С того самого дня, на балу, когда мама танцевала мазурку. Но почему-то до сих пор не женился. Пока не получил валентинку. Валентинку ему послала мама. Потому что… она решила быть великодушной?..
  

  

   

    Часть шестая
   

   

    

   

   

    

     23
    

    Я помню, вечером мы еще ходили гулять. И все веселились.
    А утром я проснулась от нашествия мыслей.
    Бывает, что-то будит тебя снаружи — будильник, солнышко, мамино прикосновение. А бывает, толчок к пробуждению приходит изнутри — будто скрытая раньше пружина выбивает тебя из сна в реальность — вина, тревога, волнение. На меня напали мысли и уже не отпускали, не давали покоя: «Если мама выйдет замуж за В.Г., он что же — будет все время у нас жить? И будет спать в той комнате, где мама? И он будет мне… вроде папы? Вместо папы? Вместо того папы, что живет во Франции и решает там задачи? А тот папа, он, значит, больше не считается? Или считается? Просто он — во Франции. А В.Г. — здесь. На его месте. Ведь оно пустое. И я что же — смогу называть В.Г. папой? А вдруг тому, во Франции, это не понравится? Но ведь он же не узнает? Он очень занят, решает задачи. А если узнает? Если у него в задачах случится перерыв? Если он все-таки пригласит меня к себе в гости, посмотреть Париж с Эйфелевой башни? Что я ему скажу?»
    Я лежала с закрытыми глазами и прислушивалась к себе — вдруг найдется какой-нибудь ответ? Но ответа не было. Тогда я решила прогнать эти мысли — как бездомных голодных собак. Не потому что я плохо отношусь к бездомным собакам. Я просто их боюсь. И ничего не могу для них сделать. Ничего хорошего. Даже еды никакой у меня с собой нет. Поэтому приходится их прогонять. И собак, и мысли.
    
    Я сказала им: «Убирайтесь! Я не буду вас думать. Моя мама выходит замуж. Она победила В.Г. — разрушителя женских судеб, покорителя женских сердец. Теперь она не позволит ему целовать ручки кому угодно. Ведь он будет жить у нас дома. Вместо папы. Вместо моего папы».
    С этим я пошла в школу. Я старалась двигаться аккуратно, без резких движений — чтобы не растревожить зловредные мысли. А потом вдруг все во мне будто сошло с ума, стало прыгать, скакать и звучать на разные голоса: «Мамочка, мама выходит замуж! Замуж выходит мама моя! Красивая мама выходит замуж! Вместе с ней выхожу и я! Вместе с ней выхожу и я!» Получилась будто бы песня. Такая прилипчивая. И я ее все время внутри себя напевала.
    

    — Алина! Что с тобой? Где ты витаешь?
    Я и сама не знала. Я, конечно, слышала, краем уха: Марсём читает вслух «Короля Матиуша».
    Несколько дней назад она вдруг сказала: у нас осталось не так много времени. Наша совместная классная жизнь движется к концу. И перед тем, как все кончится, перед тем, как мы уйдем от Марсём, перейдем в пятый класс, она хотела бы познакомить нас с одной книгой. Эта книга — «Король Матиуш Первый». Ее написал вот этот человек, Януш Корчак. Марсём показала на портрет над учительским столом.
    Януш Корчак жил в Польше, в Варшаве. Он был врачом и писателем. А еще он открыл Дом сирот — для детей, у которых мамы и папы погибли во время погромов, от рук бандитов. А кто-то из детей просто сбежал из дома. Или его привели родственники, чтобы не кормить лишний рот. В Доме сирот жили дети разного возраста, с разными характерами и привычками. Случалось, они дрались, даже воровали. И Корчак придумал для них законы — справедливые и гуманные, и создал детский суд. Корчак хотел, чтобы дети в Доме сирот учились жить по законам, а не по праву силы. Он вообще много чего для них придумал.
    Но началась Вторая мировая война. Польшу захватили немецкие фашисты. И по их приказу всех жителей Дома сирот было велено отправить в концлагерь. Говорят, сам Корчак мог бы спастись. Ведь он был известным человеком, его книги читали взрослые и дети. Даже те, которые потом стали фашистами. Это очень плохо — что они все равно стали фашистами. Но, Марсём уверена, они не были столь жестокими, как остальные. Им не нравилось убивать. Наверняка не нравилось. Один фашистский офицер, например, хотел помочь Корчаку бежать прямо с вокзала, откуда отправлялись составы в концлагерь. Офицер сказал, что читал в детстве книгу «Король Матиуш Первый». Эта книга ему нравилась. Поэтому он не будет возражать, если Корчак уйдет и где-нибудь спрячется. Но Корчак спросил:
    — А дети?
    — А дети поедут.
    И Корчак отказался. Отказался оставить детей и где-нибудь спрятаться. Он поехал в концлагерь со своими сиротами, и там они все погибли.
    А пока их везли — в холодном, тряском вагоне для перевозки скота, — Корчак рассказывал детям сказки — чтобы отвлечь от пугающих мыслей, чтобы они не очень боялись.
    Этих сказок мы никогда не узнаем: из тех, кто их слышал, никого не осталось в живых. Зато есть книга «Король Матиуш Первый» — может быть, самая мудрая, самая правдивая книга про детей.
    Марсём, однако, не очень верит, что мы когда-нибудь ее прочитаем. Даже если дадим обещание. Мы читаем неохотно, из-под палки. Вряд ли мы сделаем для этой книжки исключение. Даже после того, что она нам рассказала.
    Поэтому Марсём решила читать нам «Короля Матиуша» вслух, каждый день понемножку — пять минут в конце второго урока и десять минут на большой перемене. Она знает: перемена — наше личное время, время отдыха. Но просит пожертвовать частью этого времени — ради совместного чтения. Ради Януша Корчака и его «Короля Матиуша».
   

   

    

     24
    

    Мы тогда согласились. По закону о первой учительнице. По привычке соглашаться с Марсём. К тому же мы любили слушать, как она читает. Мы еще не знали, что это время, на перемене, очень скоро понадобится нам для другого. Что мы не захотим им делиться.
    Потому что Кравчик придумал игру.
    Кравчик — это фамилия одного мальчика, который появился у нас в начале учебного года. Звали его Леша. Но фамилия была легкой, звучала задорно. И хотя в классе, с подачи Марсём, по фамилиям никого не называли, для Леши было сделано исключение. Словно на него это правило не распространялось.
    Впрочем, на Кравчика вообще мало что распространялось: этот Леша, он же не ходил в поход против Черного Дрэгона, не танцевал на балу. И ему не вручали меч победителя. Он вообще ничего вместе с нами не пережил — ничего такого, что давало нам возможность понимать друг друга.
    Да и свободных мест за партами не было. Но Кравчик все-таки появился. Вместе с дополнительной партой, которую принес сторож-дворник и приткнул прямо к учительскому столу.
    «Маргарита не могла не взять Кравчика, — объяснил В.Г. — Из-за Алины».
    Оказалось, директор вызвал Марсём к себе и напомнил, как четыре года назад она пришла к нему с просьбой — записать в класс ребенка (меня). Хотя мест в классе уже не было, директор согласился — из уважения к Марсём. Он понимает, что сейчас мест тем более нет. Но Марсём должна пойти навстречу администрации. Возникла необходимость, острая необходимость: звонили из районного управления. И директор неслучайно выбрал класс Марсём: мальчик требует особого подхода. Пусть Марсём обязательно поговорит с его родителями.
    

    Через неделю после начала занятий Марсём привела Кравчика в класс. На пороге они замешкались: Марсём положила на плечо новенькому руку. Она всегда так делала: слегка обнимала кого-нибудь или брала за руку — чтобы поддержать. Это же нелегко — оказаться лицом к лицу с незнакомыми людьми. Но Кравчик вдруг дернулся, будто его обожгло, и сбросил руку. Марсём опешила, однако быстро опомнилась и прошла вперед. Новенький последовал за ней и встал перед классом, глядя вперед, поверх наших голов, улыбаясь в пространство неизвестно кому.
    
    — Это Алексей, ваш новый одноклассник. Ему, наверное, будет непросто на первых порах. Что-то может показаться необычным, что-то — трудным. Да и нам потребуется время, чтобы к нему привыкнуть. Отнеситесь к этому с пониманием. Проявите терпение.
    Мы очень хотели отнестись к этому с пони манием. Кравчик был «высокий и красивый» — вполне достаточное основание, чтобы все девчонки в классе в него влюбились. Для разнообразия. А то все Жорик да Жорик. Но у нас не получилось. Из-за самого Кравчика.
    Леша действительно не умел много из того, что мы умели. Например, танцевать. Но не мог же он просто сидеть на стуле во время урока?
    Юлия Александровна поставила Кравчика в пару с Настей и велела ей потихоньку обучать новенького, для начала — легким движениям.
    Она разрешила им тренироваться отдельно от всех, в уголке зала. Настя к своей миссии отнеслась с энтузиазмом, и другие девчонки сначала даже завидовали ей.
    
    Но в середине занятия Настя вдруг возмущенно отпихнула от себя Лешу, быстро прошла к стульям и села, закусив губу. Выяснилось, Кравчик во время танцев стал щипаться и специально наступать ей на ноги.
    Марсём тогда оставила Кравчика в классе и о чем-то с ним разговаривала. А потом некоторое время приходила на уроки к Юлии Александровне и сама его учила. Леша оказался способным: он довольно быстро схватывал движения, и скоро его снова поставили в пару. На этот раз — с Верой, которая, казалось Юлии Александровне, Кравчику нравилась.
    Через неделю Вера стала жаловаться, что Леша вместо «раз-два-три» бубнит матерные слова. Вера просила его перестать, но он не послушал. Он всегда все назло делает.
    Жаловалась она дома. И на то была серьезная причина: Вера хотела, чтобы Кравчика наказали, и не верила, что Марсём это сделает. Никто из нас не верил.
    Если бы кто-нибудь другой сделал что-нибудь эдакое, что делал Кравчик, Марсём поднялась бы на дыбы, смешала преступника с грязью, подыскала для него фонарь, чтоб повесить в назидание человечеству, перестала бы с ним разговаривать. Я не знаю, что бы она еще сделала. А на Лешу она только смотрела и говорила: «Сегодня ты ни с кем не будешь стоять в паре. Пойдешь за руку со мной. Ты обидел девочку». Или: «Сегодня после уроков тебе придется задержаться. Ты испачкал чужую парту. Ее нужно отмыть».
    — Среди родителей назревает бунт, — сказала как-то мама. — Марсём ничего не делает, чтобы урезонить этого грубияна. Все недовольны. Новенький отравляет атмосферу в классе.
    Мы не знали, как нам быть с этим Кравчиком. Пока он не придумал игру. А потом он придумал, и все стали играть.
   

   

    

     25
    

    Учились мы на первом этаже. С некоторых пор мальчишки старались проводить перемены этажом выше — подальше от класса, стараясь улизнуть от бдительного ока Мрасём. Как говорил Илюшка, быть хорошим утомительно. Если Марсём все время на тебя смотрит, сильно устаешь.
    И вот однажды они «отдыхали» — Жорик, Егор и Илюшка. А Кравчик — он не очень-то старался казаться хорошим, и потому признать его столь же утомленным было нельзя, — Кравчик просто стоял неподалеку, возле мальчишеского туалета. А еще по коридору шла Вера. Она поравнялась с Лешей, и он на нее посмотрел. Потом посмотрел на Егора с Жориком и сказал:
    — Эй, ребя! Смотрите, Верка идет! Давайте ее в туалет затащим!
    Озорно так сказал, задорно. И схватил Веру за руку. Конечно, Вера могла обидеться. Как тогда, во время танцев. Но она не успела. Потому что мы с Наташкой увидели, как Леша хватает Веру, и бросились к ней на помощь. Егор с Жориком тоже увидели. И еще они увидели, как мы с Наташкой вцепились в Веру. Поэтому они вцепились в Лешу — из мужской солидарности.
    И вдруг получилось весело: все стали тянуть друг друга в разные стороны. Девчонки визжали, мальчишки орали и задирали им юбки, ослабляя сопротивление. А Жорик распахнул дверь в туалет и держал ее ногой, чтобы запретная зона выглядела страшнее.
    Отрезвил нас звонок. Мы разом разжали руки, посмотрели друг на дружку — заговорщики, повязанные общим буйством, — и стремглав ринулись вниз по лестнице, раскрасневшиеся и растерзанные.
    — За вами кто-нибудь гонится? — спросила Марсём, когда мы с шумом ворвались в класс. — Из кого-то уже содержимое сыпется. (Наташка, вбегая в класс, зацепилась за какой-то винтик на двери, и у нее из кармана выпали заколки и носовой платок.) Главное, чтобы не мозги. Это было бы некстати — перед контрольной.
    

    Теперь мы каждую перемену специально бежали к туалетам — чтобы затаскивать туда друг друга. Девчонкам скоро надоело только обороняться: они приняли решение нападать. Набрасывались на какого-нибудь проходящего мимо мальчишку и пытались затянуть в свой туалет.
    Передвижение по коридору стало увлекательно опасным: чуть зазевался — а враги тут как тут.
    Мы с трудом дожидались, когда истекут десять минут чтения на перемене, пожертвованные в пользу короля Матиуша. Его злоключения не могли сравниться с ощущениями туалетных баталий.
    И соглашение о времени было нарушено. Через два дня после «открытия» игры Кравчик вышел из класса, как только прозвенел звонок. Егор и Жорик последовали за ним. Еще день — и к компании «нарушителей» присоединились Илюшка, Вера с Наташей и еще две девочки.
    А Марсём делала вид, что ничего не происходит, и продолжала читать.
    Я покинула класс раньше времени в тот день, когда во мне пелась песня про маму, о том, что она выходит замуж. Мне не терпелось рассказать об этом Наташке. Ну, может быть, не рассказать — просто намекнуть. Обсудить разные случаи. Например, может ли у человека быть два папы? Если раньше не было ни одного? А Наташка будто бы специально прибежала со второго этажа, толкнула меня локтем в бок и шепнула: «Там знаешь как весело!»
    Я встала с места.
    Конечно, ангелам не нравится, когда нарушают слово. Из-за этого они не могут лететь по своим делам. Туда, где очень нужны. Но ведь ангелы от этого не страдают? Не могут страдать, раз они — ангелы. Просто не летят — и все. Да и в тот момент это было неважно — ангелы, король Матиуш. Я просто не могла думать ни о каких королях. Ведь моя мама выходит замуж!
    По классу я прошла не очень быстро, почти на цыпочках. Будто я не хочу мешать чтению.
    А потом, очутившись за дверью, полетела-поскакала через две ступеньки по лестнице. Меня снова охватило безудержное, отчаянное веселье. Наташка неслась следом.
    Кто-то налетел сбоку: «Поймал, ребя! Алинку поймал!»
    До сих пор меня не ловили. Я только помогала отбиваться тем, кого пытались затащить в туалет. А теперь напали на меня! Теперь я сама стала главной героиней! И я едва пережила первую волну счастья, как дыхание у меня снова перехватило. Это был Егор! Это он высмотрел, как я бегу по коридору. Он выскочил и схватил меня за руку. Он меня выбрал и теперь тащит! Я завизжала, притворяясь испуганной, и стала отбиваться, подстегивая азарт нападавшего. Вера, Наташка и кто-то еще уже бежали на помощь. Но и Егору прибыло подкрепление — в лице Кравчика. Одной рукой Кравчик тянул меня, а другой — дверь туалета.
    Старая дверь в туалет повидала, конечно, многое. Но мы в своем разгуле нарушили меру — меру терпения вещи. Дверь предупреждающе скрипнула, однако ничего больше не смогла для нас сделать: ручка оторвалась, и все полетели на пол, прямо под ноги дежурной учительнице.
    

    — Я им говорю, а они не слушают! — кричала какая-то толстая девочка с красной повязкой на рукаве. — Этот вот, — она ткнула в Лешу, — дурой обзывается. Он еще сказал, что вы тоже дура. И он к вам не пойдет.
    — А ну-ка, встать! Все — к завучу! — скомандовала учительница, схватила Кравчика за шиворот и потащила по коридору.
    В классе мы появились под двойным конвоем. Впереди твердым административным шагом шла завуч. Сзади, волоча за ворот Кравчика, двигалась дежурная учительница. За ней семенила толстая девочка — главный свидетель нарушений общественного порядка. Кравчик упирался и время от времени буркал: «Пустите! Ну, пустите!»
    — Вот теперь — пущу! — заявила учительница и легонько вытолкнула Лешу в центр класса.
    — Что это вы тут, Маргарита Семеновна, делаете? — с ласковой угрозой поинтересовалась завуч. — А, ведете культурную работу! — Она кивнула на книгу в руках Марсём. — Но охват, как видно, небольшой. (Вокруг Марсём сидело человек шесть.)
    Остальные на свой лад развлекаются. Оскорбляют дежурных учителей, дверные ручки выламывают. Чуть дверь в туалете с петель не сорвали. — Завуч сделала паузу и нашла глазами Кравчика. — Этот вообще никаких границ не знает.
    
    — Алеша, сядь на место, — быстро сказала Марсём, захлопывая книгу и поднимаясь навстречу процессии. — Мы разберемся, Галина Васильевна. Обязательно. Все, что сломано, починим.
    — Конечно, вы почините. Только попробуйте не починить! Но завтра чтобы все родители этой команды (она выразительно кивнула головой в нашу сторону) — чтобы все родители были у меня в кабинете. Прямо с утра. А родители вот этого — в первую очередь! Дневники на стол.
    Было видно, как у Марсём дернулось в горле. Мы вяло поплелись за дневниками и сдали их завучу.
    — Делаю вам замечание, Маргарита Семеновна, — голос завуча теперь звучал официально. — Всё миндальничаете, философию разводите! И вот результат: распущенность и хамство!
    Она взяла дневники под мышку и вышла. Следом за ней вышла дежурная учительница. Толстая девочка не просто вышла: она еще показала нам язык. А Кравчик в ответ показал ей палец.
    Марсём изо всех сил хлопнула ладонью по его парте. От неожиданности все вздрогнули. Кравчик отпрянул назад всем телом.
    — Допрыгался! — чужим, севшим голосом сказала Марсём, и я подумала, что сейчас она стукнет Кравчика. Но она не стукнула. Она обернулась к классу и заставила свой голос звучать:
    — Мне жаль, что вы сегодня не дослушали главу. Я читала о том, как король Матиуш Первый учредил детский парламент. Дети получили свободу действий и стали править страной — как мечтали. Но единственное, что они умели делать, — это веселиться. А думать над собой и своими действиями они не желали. И их государство — погибло.
   

   

    

     Дневник Марсём
    

    …Еще чуть-чуть, и я кого-нибудь тресну. Какого-нибудь ребеночка. Может быть, даже не одного, а сразу нескольких. Тогда меня, наконец, выгонят с работы. Это будет решением всех проблем. Окончательным решением школьного вопроса — к полному удовлетворению домашних.
    Сегодня я сделала новый шаг в этом направлении — продемонстрировала мощность своего удара. Надо же мне как-то защищать свои нравственные ценности? У меня их и так раз, два — и обчелся. Одни рудименты и атавизмы. А ребятишки хотят лишить меня последнего. Решили, например, наплевать на организованные для их просвещения корчаковские чтения! (Как же мне нравится это слово — ребятишки! В административном диктанте за полугодие ни один не написал его правильно.) Правда, воспитательный процесс длительностью в четыре года все-таки оставил на них свой отпечаток. Поэтому просто сказать мне: «А пошли вы!» — им неловко. Для соблюдения приличий они используют те самые театральные приемы, которым я их старательно обучала: будто бы им приспичило по нужде. И они, такие тактичные, стараются выйти из класса бесшумно, почти незаметно, чтобы не потревожить меня и тех немногочисленных дурней, которые почему-то продолжают слушать книжку. Они всерьез полагают, что предложенная версия меня устроит: будто бы звонок на перемену действует на них, как на собак Павлова, — стимулируя рефлекс мочеиспускания. У всех сразу. Такая вот завидная синхронизация физиологических функций. Совпадение биоритмов по фазе.
    Только я никак не могу подстроиться.
    У меня сейчас фаза метафизики, переосмысления ценностей: хочу новыми глазами взглянуть на знакомые книжки. А они на книжки вообще глядеть не хотят. Они хотят зажигать и обугливаться. У них перпендикулярная фаза — химия и жизнь, тренировочные игры раннего пубертата.
    Пубертат — это не ругательство. Это термин. По смыслу похож на слово «турбулентность». При чем здесь турбулентность? В общем-то, ни при чем. Там «у», и тут «у». Но, мне кажется, надо смотреть на вещи широко, изыскивать как можно больше оснований для сопряжения. Чтобы не ограничиваться исключительно мочеиспусканием. А тут такое слово красивое — турбулентность. Что-то про завихрения. Очень даже подходит к случаю.
    
    В индивидууме десяти лет от роду вдруг возникают завихряющиеся энергетические потоки. Прорываясь наружу, они объединяются с другими потоками. После чего эти слившиеся потоки несутся по школе и в экстазе единения сбивают с ног завучей. А заодно отрывают ручки у дверей школьного туалета. Что и предъявляется училке пубертатного сообщества в виде вещественного доказательства плохой воспитательной работы.
    Но училке совершенно не жалко оторванной ручки. Она в глубине души считает, что ручки на всех дверях давно надо было заменить. На более современные модели, приспособленные к специфическим школьным нагрузкам. И завучей училке не очень жалко. Училка подозревает, что ситуация причиненного морального вреда обрисована в несколько сгущенном свете. К тому же завуч, как человек ученый, должна иметь представление о пубертате и связанными с ним неудобствами.
    Жалко училке, то есть мне, только «Короля Матиуша». Эти пубертатные свиньи не только не желают самостоятельно читать, но даже слушать. Что уж там говорить о готовности размышлять над основами общественного устройства!
    Может, все-таки пора снять портрет Корчака?..
    
Другая запись

    Попробовала снять портрет с привычного места. Выяснилось: стена вокруг портрета уже давно не белая, а желтая. Это нервирует. Какое-то несвоевременное открытие. Сделала вид, что снимала портрет из соображений гигиены: протерла от пыли и повесила на место. Как-то плохо я себя без него чувствую. Неуютно.
    Села писать сочинение «Что я знаю о раннем пубертате?» Меня так учил один знакомый психолог Говорит, если чего-нибудь боишься, нарисуй свой страх и разорви на кусочки. Можно еще эти кусочки сжечь или ногами потоптать. Для верности. Я объяснила, что рисую не очень хорошо. Из-за этого страх может получиться неубедительным. Не таким страшным, как на самом деле. Может быть, даже жалким. А тогда — как его порвешь? Тогда психолог говорит: не умеешь как следует рисовать, опиши страх словами. Это ты в состоянии сделать? Слова подбирать умеешь? Я говорю: попробую. Села пробовать — и увлеклась. Понаписала всяких страшилок и, конечно же, не решилась их порвать. А уж тем более ногами по ним топать. Решила — для чего-нибудь пригодятся. Психолог поставил диагноз: конченный человек. Лелеющий собственные комплексы. Я пожала плечами и пошла читать свои страшилки ученикам. Они смеялись так, что я почти простила психолога за диагноз. Вот теперь снова собираюсь последовать его совету.
    
Что я знаю о раннем пубертате?

    
Сочинение-исследование

    Речь идет не о том, что ты вычитал в энциклопедии. Речь идет о том, что ты про себя в это время помнишь. Если что-то помнишь, есть надежда понять других существ близкого возраста.
    В моей личной жизни заря пубертата была очень даже вдохновляющей. Не то что более поздние периоды. Я тогда переживала первый пик женской популярности.
    Была зима, и мы с девчонками ходили кататься на горку. Дома наши стояли по краю большого оврага. Поэтому зимой горка образовывалась сама собой. На ней раскатывали две-три ледяные дорожки. Сначала катались на ногах, по чуть задубевшему снегу. Потом дорожка коллективно полировалась попами окрестных обитателей. Никакими ледянками или покупными пластмассовыми сидушками мы тогда не пользовались. Таскали картонки со склада у магазина и на них катались. Пол дорожки едешь на картонке, другую половину без картонки: на каком-нибудь бугорке она из-под тебя обязательно выскакивает. Поэтому лед образовывался что надо.
    Гора была высоченная, в меру крутая. Дорожки длинные, с пологими трамплинами. Но весь кайф был, конечно, не в том, чтобы просто съехать. Весь кайф был в тех сражениях, которые разыгрывались на горке между разнополыми представителями раннего пубертата. (Другие представители — не в счет. У них свои игры, со своими особенностями.)
    Вот приходишь ты на горку. И с тобою две-три подружки. А на горке — никого. Ты разочарованно оглядываешь этот пустующий пейзаж и делишься с подругами впечатлениями:
    — Слава Богу! Наконец-то нормально покатаемся!
    Подруги выражают притворное удовлетворение от открытия.
    Вы поднимаетесь на горку и скучно оттуда съезжаете — друг за другом или паровозиком. Никакой радости.
    Но вас уже увидели из окон окрестных домов. Увидели и опознали.
    И уже спешат к вам — чтобы нарушить ваш тоскливый покой. Двое или трое другого пола, с хищными улыбками, с угрожающими криками:
    — Мы вас сейчас покатаем! Лови их, паря!
    — Ну, вот! — вздыхаете вы, с трудом подавляя рвущееся наружу ликование. — Приперлись! Ой, девчонки! Бежим! А то они цепляться станут!
    И действо приобретает совсем другую динамику. Ты карабкаешься на вершину — скорей, скорей, скорей, — чтобы обогнать преследователей, с разбегу плюхаешься на лед, едва успевая подсунуть под себя картонку, и несешься сломя голову, забывая спружинить на трамплинах. А преследователь, не успевший добраться до вершины горы, бросается на лед чуть ниже старта, напрыгивает сбоку, цепляет крепким хватом тебя за плечи и несется вместе с тобою, прижавшись к тебе своим клетчатым пальто, обняв тебя за шею мокрыми варежками. В конце дорожки объятие разжимается, и тебя выкидывает куда-нибудь вбок, прямо в снег. Пока ты отряхиваешься и определяешь, где верх, где низ, позиции на горе уже заняты. И подан сигнал — не давать забраться. Вы с подругами лезете, а вас спихивают. Аккуратно, но упорно, сбивая шапки и поддразнивая, чтобы как следует вывозить вас в снегу. Чтобы места сухого на вас не осталось. Чем больше раз окунут тебя мордой в снег, чем с большей настойчивостью будут спихивать, тем выше твоя женская популярность.
    И бесы в крови ликуют!
    

    Но бесам этого мало. Они одержимы телесным. Они тревожат тебя догадками: тело может что-то еще. Те, другие, другого пола, могут делать с твоим телом что-то еще. Что? Пока неясно.
    Зима сменяется летом, мы играем в войну. В войну полов. Сюжет не важен. Важно все то же — бегать и ловить. Только чтобы как-нибудь касаться друг друга — грубовато-неловко тянуть, даже делать больно. Что оно может, это чужое тело?
    

    — А если тебя станут пытать? Ты выдержишь?
    Он стоит и смотрит, очень задумчиво, в землю. Потом пожимает плечами.
    — Не знаю!
    Вчера вечером в лагере были танцы, и он меня пригласил. Один раз. А потом ему помешали. Тот, другой. Он был выше ростом и поэтому понравился мне больше. К тому же он быстрее решался. Этот тоже хотел, но все время не успевал вовремя подойти. Поэтому все остальные медляки я танцевала не с ним. А теперь он стоит передо мной, под яблонями. У меня в руках прыгалки, из-за кустов нас не видно.
    — Не знаю.
    — Хочешь, попробуем? Я буду тебя пытать. Чтобы ты узнал, можешь ли терпеть боль.
    Он соглашается. Почему он соглашается? Он что — ненормальный?
    — Тогда ложись.
    Он ложится на какое-то бревно, и я начинаю стегать его прыгалками.
    Сначала легонько. Потому что мне как-то страшно. Я же не фашист какой-нибудь. Я просто так, для пробы. Чтобы его проверить. Он терпит. Только сжал губы — и терпит. Я начинаю бить сильнее.
    — А! А! А-а!
    Он стонет, как партизан на допросе. Точно так же, как в кино. И крутит головой — вправо-влево, вправо-влево. А я — стегаю.
    Я понимаю: он выдержал. Надо остановиться. Надо сейчас же остановиться. И не могу. Прыгалки, опускаясь ему на спину, издают короткий злобный свист. Уже не я — они тянут за собой мою руку.
    — Все. Больше не надо.
    Чтобы остановиться, приходится схватиться за дерево, за шершавый, нагретый солнцем ствол. Меня мутит, будто я напилась чужой крови. И отравилась. Он с трудом поднимается и уходит, не глядя. Я хриплю вслед:
    — Ты молодец. Ты выдержал!
    И слушаю себя: бесы притихли.
    Они знают: я не могу им этого простить.
    Им и себе. Я должна понести наказание. За то, что придумала все это, это дурацкое испытание. И еще за то, что меня охватило. За это упоение. Мне так стыдно, так стыдно! Но ничего нельзя изменить. Все уже случилось. Интересно, у него остались на коже следы? Вдруг остались?
    Тошнота не проходит.
    Я иду сдаваться в плен. Туда, где жизнерадостно воюют между собой разнополые десятилетние существа. Где они друг друга ловят. У мальчишек есть шалаш.
    — Я сдаюсь! Можете делать со мной что угодно!
    Враги не очень рады. Ведь меня не надо ловить! А что еще со мной делать? Что — что угодно?
    — Ну, можете пытать.
    Они не готовы пытать. Они — хорошие мальчики и не могут вот так, ни с того ни с сего, делать кому-то больно. И они не знают, как нуждаюсь я сейчас в наказании. В восстановлении симметричности мира.
    Поэтому меня просто приводят в шалаш.
    — Она хочет, чтобы ее пытали.
    Тот, кто сейчас главный, пожимает плечами.
    — А как?
    — Ну, — я напрягаю творческое воображение, — можно заставить меня сидеть на корточках.
    У него на лице отражается сомнение. Потом он начинает смеяться.
    — Подумаешь! Я тоже вон сижу на корточках.
    — А давай, кто дольше? Я просижу полчаса.
    — И что?
    — Тогда вы меня отпустите.
    — Ну, сиди!
    — Спорим, просижу!
    — Да сиди!
    Я сажусь на корточки и обнимаю себя за колени. Тот, кто сейчас главный, смотрит на меня с любопытством. Но через Десять минут ему становится скучно. Подходят другие.
    — Чего это она?
    — Сидит!
    — Чего сидит?
    — Это пытка, — объясняю я.
    — A-а! И чего?
    — Ну, если высижу, вы меня отпустите!
    — Да мы тебя и так не держим! Вали!
    — А как же плен?
    — Да асе уже. Обедать зовут.
    — А сколько я просидела?
    — Ну, просидела… Откуда я знаю? Ни у кого из нас нет часов.
    — Ладно, пошли!
    — А эта?
    — Ну, надоест же ей, наконец! Тогда и придет.
    И они уходят. Шалаш пустеет. А я все сижу. Вот сейчас досчитаю до ста и встану. Нет, до пятидесяти. Что-то не могу больше терпеть. Вот, пятьдесят. Пытаюсь встать. Ноги подкашиваются. Хорошо, что никто не видит. Боль в мышцах адская. Неужели я сейчас закричу? Нет, не закричу. Ведь он не закричал — там, под яблонями?
    Я не могу быстро идти и опаздываю на обед. А вечером снова танцы. Но я остаюсь в палате. Не хочу сегодня танцевать.
    

    Вот что я знаю про ранний пубертат.
    
Другая запись

    Ну, ладно. Перетряхнула закрома памяти на истинно фрейдистский лад.
    Что это дает? Здесь и теперь? Для решения проблемы с корчаковскими чтениями? С оторванными ручками и оскорбленными дежурными учительницами?
    Почитать им что-нибудь другое? Про бесов в крови?
    
    Про нераскрытые тайны тела? Что-то не припомню, где такое было. Считается, детям их возраста такое не положено.
    Им нужно что-нибудь морально-нравственное, образ положительного героя, несущего непреходящие ценности. С этой точки зрения, история Матиуша не совсем подходит. Какой-то король-неудачник с провальными идеями детской демократии. Проиграл войну, развалил страну и кончил ссылкой на необитаемый остров. Ничего вдохновляющего! То ли дело — «Тимур и его команда».
    Вот прибегают твои ребятишки из туалета, взмыленные и обвешанные оторванными ручками, а ты им раз — и такое волшебное зеркало под нос. Посмотрите, мол, какими бы вы могли быть при случае! Добрые дела делать, хулиганов перевоспитывать. Ребятишки на свое отражение смотрят, любуются: и правда, красота. Может, попробовать?
    Когда я маленькой была, мне это нравилось — «Тимур и его команда». Зажигало как-то. Наверное, у меня тогда были ценности. Я же не только в пытки играла! Я макулатуру собирала, кукольные спектакли ставила, на праздниках строя и песни маршировала. У меня даже грамоты есть. Целый мешок грамот за «отличную учебу и примерное поведение». Потому что кукольные спектакли, они всем видны. А что ты там в кустах делаешь, это личная тайна каждого. Это секрет. И про него лучше забыть. Как вырос, так и забыл сразу. Иначе как в детях доброе и вечное воспитывать, к морали-нравственности побуждать — если ты такое про себя помнишь?
    Ведь эти завучи-учительницы, а тем более — научные работники, ни за что не признаются, о чем они мечтали лет, например, в тринадцать. А мечтали они, чтобы какой-нибудь ковбой, или матрос, или солдат, — короче, какой-нибудь привлекательный бандит-супермен, с сильными руками и крепким мужским запахом, вылез из кустов в темной аллее и их изнасиловал. Они даже специально по этим темным аллеям в одиночку ходили. Завучи-учительницы и научные работники будут уверять: в тринадцать лет они мечтали о светлой дружбе, плавно перерастающей в крепкую супружескую любовь, и думать не думали о чем-нибудь таком, что бросает тень на их морально-нравственный облик, и вообще — на ценности.?
    Может, они правы? И надо забыть? Про бесов в крови? Про свой детский опыт?
    К чему это может привести?
    Но этот Тимур, как же он мне не нравится! В детстве нравился, а сейчас — нет. Чем старше я становлюсь, чем меньше ценностей у меня остается, тем меньше я этому Тимуру симпатизирую. Какой-то ходячий плакат «Пионер — всем ребятам пример!», да еще и одержимый идеей вождизма: командир всегда прав, а если не прав, смотри предыдущий пункт. В Квакине — и то больше жизни. Так и хочется дать ему по морде.
    
    Ладно, Бог с ним, с этим Тимуром. Все-таки он добрые дела делал, вместе с командой своей.
    Но у нас с этим сложности. Дрова в городской местности никому не нужны, козы вообще только в зоопарке водятся. А уж о тайной помощи — чтобы интереснее было — вообще говорить не приходится. В эпоху разгула терроризма и наличия социальных работников ни одна бабушка тебя без сопроводительной бумаги на порог не пустит. Не то что в квартиру к ней тайком пробраться и полы подмести.
    В общем, добрые дела надо как-то специально придумывать. Это непросто. И нет времени. До конца учебного года четыре месяца. Четыре месяца до конца отпущенного мне и детям срока совместной жизни.
    Но положение дел все-таки еще можно исправить.
    Ведь есть рецепт. Старый, испытанный — пасть дракона.
    

    Вывезти бы деток куда-нибудь в отдаленную пересеченную местность и устроить им дня на три дикую первобытную жизнь. Все мальчики — племя «Тумбу», все девочки — племя «Юмбу». Пусть бы плясали вокруг костров под несмолкаемый бой тамтамов и умыкали представителей другого племени с намерением съесть их сердце. Почему-то в архаических обществах ценятся именно сердца врагов. На мозги совсем не тот спрос. Это к вопросу о ценностях.
    Итак — поедание сердец представителей противоположного пола. А что? Хорошая идея. Удачная такая метафора для работы с раннепубертатной общественностью. По крайней мере, дает приблизительный ответ на вопрос, что делать с телом другого. То, что другого можно съесть, понятно в любом возрасте. Но здесь цель оказывается более определенной. Появляется мотив для ведения военных действий.
    Буквального поедания мы бы, конечно, не допустили. Мы бы вовремя поставили народы перед необходимостью объединиться против общего врага (против мерзких взрослых), организовали обмен пленниками, трудную победу и всеобщее ликование с теми же тамтамами, кострами и зажариванием священного животного.
    А вот когда бы ребятишки вдоволь набесились, наскакались и наорались, по ходу дела вникая в особенности архаического общественного устройства, можно было бы предложить им «подняться на новую ступень общественного развития» и основать детский парламент. В естественных для них условиях современного существования — в школе.
    

    Но чтобы открыть пасть дракона, нужна сила. Сила, способная зачаровывать, обретать союзников, организовывать время и пространство. А я сейчас — как старый Мерлин, запертый в заколдованной пещере. Этот великий волшебник, этот маг, наводивший ужас на королей и простых смертных, не сумел отвалить камень от входа. Ему не хватило силы.
    Сила иссякла. Перешла к другой волшебнице, к любимой его ученице, которая и замуровала его в пещере.
    
Другая запись

    …Я попалась. Как кур в ощип.
    Кто такой «кур»? Неизвестный науке зверь? Не думаю. Видимо, существует какая-то «кура», что-то вроде курицы. Это — «она». Соответственно существует и «он» — «кур». Они — «куры». Нет кого? — «Курей». По-моему, ясно.
    Первый раз слышите? Я и сама до сих пор думала, что муж курицы, то есть куры, — петух. Но, может быть, если муж-то петух. А если не муж — то кур. Или наоборот. Или вообще кур от петуха ничем не отличается. Просто для кого-то он кур, а для кого-то — петух. От ощипа ни то, ни это не спасает.
    Ощипывают, чтобы съесть.
    В моем случае до этого пока не дошло. Кравчик оказался более лакомым кусочком.
    Хотя такой простой смерти — взяли и съели! — он не заслужил.
    Кравчика надо привязать к позорному столбу на центральной площади города и отрезать от него по кусочку. Один кусочек бросать кошкам, другой — собакам. До тех пор, пока он не научится быть хорошим.
    Так родители моих учеников решили. Пришли сегодня с утра пораньше на тусовку к завучу и давай кричать, что их дети — сахарные пупсики. Они даже бегать не умеют, не то что там плеваться или толкаться. А виноват во всех смертных грехах этот самый гадкий Кравчик. И откуда он только в нашем прекрасном классе взялся? А вот родителей его почему-то здесь нет. Где его родители? Мы бы им все в глаза высказали.
    И почему Маргарита Семеновна никаких мер не принимает? Терпит его выходки, будто он ей родной какой. А это Кравчик — просто чудовище. Как можно все ему спускать? Вот Наденька вчера вечером стала рассказывать о его проделках и прямо в голос разрыдалась: он знаете что сделал? Юбку ей задрал. Подкрался на перемене сзади — и задрал! При всех! Вот хам какой!
    Туг я не сдержалась.
    Юбку Наденьке задрал? Да это же настоящее событие! Надо срочно кого-нибудь в магазин послать. За шампанским. Чтобы мы эту юбку, то есть — ее отсутствие в положенном месте — прямо здесь, сейчас, коллективно обмыли. Выпили за уравнивание Наденьки в правах с подавляющим большинством женского коллектива нашего класса. За то, что она, наконец, в фаворе оказалась. И видели бы вы эту Наденьку на перемене! Как глазки у нее блестели, щечки алели и смеялся роток! Заливалась эта Наденька, что твоя свирель. Пресчастливейшим смехом. А ведь еще два месяца назад мы все переживали: что-то Наденька в стороне от ребяток держится, ни с кем не играет, не шалит. А мальчики и девочки ее вроде как не замечают. И вот оно! Наконец — свершилось! Наденька благополучно вписалась в окружающую среду.
    И я бы за Наденьку только радовалась, только радовалась, если бы она дома этот спектакль — со слезами оскорбленного достоинства — не устроила. Дайте подумать, как ей в голову такая режиссерская мысль пришла. А! Да вот же! Задачку она на контрольной не решила. Контрольную переписывать придется. Это она сказала? Сказала? Но, наверное, ближе к вечеру, после того, как на Кравчика нажаловалась?
    Все. Давайте закроем тему Кравчика. Я с ним как-нибудь разберусь. Давайте подумаем, как быстро заменить ручки на дверях. Лучше — не одну, а все. Чтобы снискать не только прощение, но и благодарность школьной администрации. И как организовать у туалетов детское дежурство вне графика. Нет лучше способа дисциплинировать детей, как превратить их в надзирателей за общественным порядком.
    Пожимают плечами. Ну, мы всегда относились к вам с уважением. Мы всегда вам доверяли. И ручки, конечно, нужно заменить. Это дело благородное — заменить ручки… Но этот Кравчик!..
    

    Уважаемые родители! Дорогие мамы и папы учеников четвертого класса «А»! Мне самой скучно, и тошно, и руку подать совершенно некому.
    И этот Кравчик мне действительно не родной. Как и вам. И своим родителям тоже. Он никому не родной. Он приемный.
    Девчонка, что считается Лешеньке кровной матерью, родила его, едва ей семнадцать стукнуло, и в урочный час явилась домой, в родную деревню, с этим подарком на руках. Но родичам подарок не понравился, и маленькую маму послали вместе с ее «довеском» куда подальше. Она нашла пристанище в той деревне, где жили тогда приемные родители Кравчика. Кравчики были скульпторами — ваяли головы знаменитых и не очень знаменитых людей. В деревню они уехали подальше от городской суеты, в поисках творческого вдохновения.
    
    Не знаю, посетило ли их вдохновение. А вот маленькая мама точно посетила. И не один раз, так как поселилась с ними по соседству, вместе с ребеночком. Она явно тяготилась изменениями в собственной жизни: жизнь стала скучной и утомительной. Но туг в одной из окрестных деревень, где домов побольше, да еще и кинотеатр, заезжие музыканты устроили дискотеку. И маленькая мама решила разнообразить свои одинокие будни. Один знаменитый поэт как-то дал окружающим совет, которому нужно следовать в трудную минуту: «Ты все пела, это дело. Так пойди же — попляши». Маленькая мама решила, что имелись в виду колыбельные, которые у нее явно не очень хорошо получались, заперла дверь и ушла плясать. На всю ночь. А малыш проснулся и давай кричать. От голода и страха. Когда соседи ближе к утру взломали дверь, он уже не кричал, а хрипел. И был характерного синеватого цвета. Вызвали «скорую» и отправили ребенка в больницу. Мама утром прямо с дискотеки поехала в райцентр, забирать сыночка. Его уже к этому моменту откачали. В первый раз это случилось, когда мальчику было месяца два. Потом — когда ему исполнилось пять месяцев, восемь. Считаются только происшествия, заканчивавшиеся вызовом «скорой». Всякая мелочь — не докормила, не допоила, не так спать уложила — не в счет. В восемь месяцев дело зашло слишком далеко. Мать отсутствовала больше суток, и ребенок оказался в состоянии клинической смерти. Поэтому домой его не вернули, а подали в суд и наконец-то лишили эту стрекозу родительских прав. Вот тогда Кравчики решили мальчика усыновить. Оба уже достигли зрелого возраста. Собственные их дети давно выросли и разъехались в разные стороны. Вот они и подумали: почему бы не дать воспитание этому несчастному ребеночку? Глядишь — человеком станет.
    

    И уж как они старались! Читать его научили. Еще до школы. Вы же, Маргарита Семеновна, обратили внимание? Он бегло читает, без запинок. Теперь Кравчики получили большой заказ на головы и приехали в Москву. Здесь им на время работы дали мастерскую. А мальчика, Лешеньку, к ней привели. Директор рекомендовал. Отдайте, говорит, в класс к Маргарите Семеновне. Она — чуткий педагог.
    Мальчик у них хороший. Но — что скрывать? Баловной немного. Конечно, со всеми детьми бывает. Но он-то деревенский, на воле рос. И наследственность, к тому же. Про наследственность они совсем не думают. Чего думать-то, раз усыновили? Но, если что не так, пусть Маргарита Семеновна не очень сердится. Пусть помягче к нему. Он из деревни все-таки. Может, и не умеет еще чего. Если набедокурит, пусть она сразу им звонит. Они с Лешенькой по-своему разберутся. Своими средствами. А так-то он мальчик неплохой, отзывчивый. В деревне по хозяйству им хорошо помогал, дрова пилить научился.
    И еще они просят: не надо никому говорить, что мальчик приемный. Это они ей рассказали, свою тайну доверили. А больше — никому. Даже директору не сказали. Так, обмолвились, что мальчик в детстве много болел. К нему подход особый нужен. И директор тогда вас, Маргарита Семеновна, порекомендовал. Мы и сами теперь видим, как он прав был. А мы что надо для класса сделаем. Только вы не говорите никому, что Лешенька приемный. Он ведь и сам не знает. Ни о чем не догадывается. Он же тогда совсем крошкой был, когда мы его взяли.
    
    Теперь понимаете, дорогие родители? Я ничего не могу вам объяснить.
    А расскажи я — уверена: вы бы меня поддержали. Вы же люди сердечные. Вы бы сказали: понятно, почему этот мальчик дергается, если ему неожиданно положить руку на плечо, почему у него с выражением чувств не все в порядке. В этих изменившихся обстоятельствах мы не станем привязывать Лешу Кравчика к позорному столбу и отрезать от него по кусочку. Мы придумаем что-нибудь другое.
    Ведь надо учесть еще вот что: Кравчик не ходил в поход против Черного Дрэгона, не совершал подвигов во имя победы добра. Ему не на что опереться в своих поступках. Поэтому мы не можем строго с него спрашивать. Пока не можем.
    Но мы обязательно что-нибудь придумаем. Что-нибудь такое, что поможет ему справиться со страшным своим наследством, с угнездившимся в глубине души одиночеством, со смертным страхом отсутствия матери.
    
Другая запись

    Вы так не скажете. Вы же ничего не узнаете.
    И что мне теперь делать? Что мне теперь со всем этим делать? Где взять силы прожить жизнь так, чтобы не было потом мучительно больно? Чтобы всем нам потом не было мучительно больно? Ведь я во всем привыкла на вас опираться, на вашу поддержку и понимание: и когда готовили поход против Дрэгона, и когда устраивали бал, и когда спектакли разные ставили, шкафчики чинили. На ручки нас еще хватит, а на «Тумбу-Юмбу»?
    Вы ведь, пожалуй, мне теперь не поверите. Не захотите верить, что все устроится, наладится. Что Кравчик этот, настанет день, перестанет задирать юбки и щипаться. Ведь и времени у нас с вами совсем не осталось.
    

    В сказке про сестрицу Аленушку и братца Иванушку есть один эпизод. Привела ведьма Аленушку на берег реки, привязала ей на шею камень и бросила в реку.
    Я все думала: что же эта Аленушка — так и шла за ведьмой, как ягненок на заклание? А потом стояла и смотрела, как ей на шею камень вешают? Что же она не брыкалась, не сопротивлялась? Не могла, что ли, стукнуть эту ведьму по ее длинному кривому носу?
    Но, может быть, утопил Аленушку не камень. Камень — это так, для красного словца. Сказочный шифр. Утопила Аленушку тайна, которой она ни с кем не могла поделиться. Из-за козленочка. Ведьма сказала ей: «Будешь мешаться мне под ногами, расскажу всем, что козленочек на самом деле — никакой не козленочек, а оборотень. Мальчишка, превращенный в козла. Ты ведь знаешь, как у нас относятся к оборотням? Сожгут и съедят. Как самого обычного колдуна. Так что вали отсюда, из дворца. И тайна останется между нами». Аленушка кивнула в знак согласия и ушла. От сытой богатой жизни, от своего мужа-царя. От любимого козленочка. Чтобы сохранить его тайну. Она затерялась в потоке жизни, где-то на самом ее дне. И чем зарабатывала себе на хлеб, один Бог знает…
    
Другая запись

    После того, как Кравчик у нас появился, после того, как он сбросил с плеча мою руку и стал ругаться матом на переменах, я помчалась к подруге-психологу:
    — Расскажи все, что знаешь о брошенных детях. И о приемных.
    Подруга не стала меня вдохновлять. Велела набраться терпения и не ждать быстрых результатов. Она сказала, это сложно, очень сложно — изжить такую травму. Хотя может и получиться. Если все вокруг помогать станут. Если стрессов не будет, обстановка сложится доброжелательная.
    — Ты издеваешься? Он ругается матом, а все улыбаться, что ли, должны?
    Она пожала плечами. Она про тренинги понимает. А про школьную жизнь — не очень.
    — Я тебе сочувствую.
    Я разозлилась и ушла. Вечером зазвонил телефон.
    — Я забыла тебе сказать про родителей. Очень много отказов.
    — Каких отказов?
    — Для приемных родителей самый тяжелый период — пубертат. Когда начинаются подростковые выверты, они часто не выдерживают, отчаиваются. Думают, в ребенке заговорила дурная наследственность, и не могут это преодолеть. Не находят в себе силы любить дальше и сдают обратно, в детский дом.
    — Ты хочешь сказать…
    — Я хочу предупредить. Родители этого мальчика тоже нуждаются в бережном отношении. Их нельзя все время нервировать. Наоборот — надо вдохновлять.
    — Скажи, пожалуйста, — я почувствовала приступ бешенства, — а кто будет вдохновлять меня? Кто будет ласково нашептывать мне на ушко: «Полюби мат! Полюби мат!» Или: «Он не хотел ударить. Он обнять хотел. Не ущипнуть — погладить. Награди его за это. Улыбнись ему ласково!»
    — Вот видишь: ты сама все понимаешь!
    — Иди ты…
    
Другая запись

    Сын сказал, надо время от времени избавляться от отрицательной энергии. Может, мне записаться в секцию тайбо? Или каратэ?
    А то я уже готова съесть сердце какого-нибудь врага. Может, лучше мозги? Нет, история учит: мозги есть бесполезно. Никакой пользы от этих мозгов. Вот вам и «Тумба-Юмба».
   

  

  

   

    Часть седьмая
   

   

    

   

   

    

     26
    

    — Маргарита Семеновна! Посмотрите, что мне написали!
    Марсём только что пробилась к классу. Школа возбужденно гудела. Народ высыпал в коридоры и толпился у картонных почтовых ящиков, развешенных на стенах по случаю праздника. Был День святого Валентина.
    По лестницам сновали озабоченные почтальоны с пачками разномастных валентинок. На груди у них были приколоты значки с английскими словами, а на боку болтались матерчатые мешки на длинных лямках — слабый аналог сумки настоящего почтальона ушедших времен. Марсём прямо в толпе вручили три бумажных сердечка, разрисованных цветными фломастерами, — одно с бантиком, одно с солнышком и еще одно — с цветочком. Она прочитала их прямо на ходу, улыбнулась и покачала головой. Наверняка ей признались в любви. И любовь наверняка была выражена без учета правил орфографии. Что-нибудь вроде: «Дорогая Маргарита Семеновна! Поздравляю с днем светого валинтина». И вместо точки в конце для верности — сердце, проколотое вектором. Теперь она, наверное, решала, стоит ли на первом уроке уделить время на отработку написания имен собственных и поиску безударного гласного в слове «святой».
    Это слово — «святой» — применительно к людям всегда казалось мне грустным. Конечно, я не очень разбиралась в святых. Но то, что рассказывала нам Марсём, убеждало: жизнь святых была не особенно приятной. Большую часть своего жизненного пути они обычно страдали, а потом умирали в мучениях. Через некоторое время, чтобы как-то компенсировать страдальцам прижизненные муки, их имена вносили в специальные списки. Будто бы эта запись должна была стать пропуском куда-то вроде ложи для почетных гостей в райском театре. Еще святым присваивали особый день. Эта награда и по сей день кажется мне сомнительной. Люди постоянно путаются, что, кто и кому в это время должен: то ли святому вменяется в обязанность защищать оставшихся па земле и выполнять их надоедливые просьбы, то ли оставшиеся на земле должны вспоминать святого со словами благодарности за его мучения. К тому же разные отдельные человеческие представители и целые их группы не перестают делать гадости в дни, записанные на святых. И если гадость немаленькая, потом вспоминают не столько святого, сколько совершенное в его день преступление. Кто что-нибудь знает о святом Варфоломее? Да никто ничего не знает. Зато Варфоломеевская ночь печально известна — гибелью сотен гугенотов, вырезанных рьяными католиками во имя истинной веры. Хорошо святому Варфоломею в его райской ложе, оттого что у него есть свой день?
    
    Но День святого Валентина, он все-таки особенный. Он устроен специально для того, чтобы выражать чувства. Даже если ты очень долго терпел и ничего не выражал, в этот день можешь себе позволить. Взять и все изменить. Признаться кому-нибудь в любви. Как моя мама. Она послала В.Г. валентинку. По настоящей почте. Правда, валентинка пришла раньше времени. Но это ничему не помешало. Даже наоборот. Валентинка — это здорово. И я в тот день тоже надеялась получить валентинки. Хотя бы одну. От одного человека.
    Ради этой валентинки я готова была отказаться от всех остальных.
    
    Я готова была проиграть в конкурсе «У кого больше валентинок». Оказаться на последнем месте. Сама я уже написала: «Поздравляю с Днем святого Валентина! Желаю счастья, хороших подруг и друзей!» Сначала я просто написала: «Желаю хороших подруг». Но потом подумала немного и приписала «друзей». Мальчик ведь не может дружить только с девочками? Тем более — с одной девочкой? Ему тогда будет скучно. Свою валентинку я опустила в картонный ящик на втором этаже. Возле того туалета, где недавно оторвали ручку. Теперь на двери была новая ручка, большая и блестящая, золотистого цвета — словно ее позаимствовали в каком-нибудь дворце.
    — Посмотрите, что мне написали! — Вера настойчиво протягивала Марсём какую-то бумажку.
    — У меня тоже есть! Видишь? — Марсём весело помахала стопкой сердечек с солнышками и цветочками.
    Но Вера не хотела поддаваться общему веселью. Она смотрела напряженно, и щеки ее были ярко-красного цвета.
    — Посмотрите!
    Марсём развернула записку — сложенную книжечкой, с изображением обязательного сердца на обложке. Автор послания не очень трудился над рисунком. Сердце было нацарапано синей ручкой, явно впопыхах, и выглядело каким-то худосочным: не то сердце, не то капля, вылезающая из плохо завинченного крана.
    Есть такая фраза: «Улыбка сползла с ее лица». Мне ничего не стоит это представить. Улыбка исчезает так же, как запись на доске, когда по ней проводят мокрой тряпкой — таким широким движением, сразу нарушая всякий смысл написанного. А потом подтирают штрихи и отдельные линии.
    Уголки губ Марсём еще не успели занять свое место. Но с глазами что-то произошло. И кто-то невидимый уже трудится не тряпкой, а мелом, выбеливая ее лицо.
    — Кто это написал?
    Вера дернула головой:
    — Не знаю. Кто-то из мальчишек, наверное.
    — А что там написано?
    — Не твое дело! — Вера злобно одернула Наташку, попытавшуюся заглянуть в записку из-за спины Марсём. — Позовите сюда мальчиков. Всех.
    Через некоторое время стали появляться мальчишки — парами, тройками, шумно переговариваясь. Но, взглянув на Марсём, они тут же стихли, их празднично-деловитое возбуждение мгновенно улетучилось.
    
    Марсём стояла совершенно прямо и крепко держала пальцами записку, чтобы всем было видно худосочное сердце.
    — Я хочу знать, кто это написал.
    — Что? Что? — мальчишки испуганно переглядывались.
    — Вот это. Вот эту записку.
    — А что там? Что написано? — всех вдруг одолело неудержимое любопытство. Что может сделать валентинку ужасной?
    — Кто написал, знает. И у меня нет желания это озвучивать. Но я прошу этого человека признаться. Пусть не сейчас — позже. После уроков. Будет очень плохо, если он не признается. Нам всем будет очень плохо.
    Девчонки переглядывались, мальчишки пожимали плечами и переминались с ноги на ногу.
    — Разговор закончен, — Марсём вдруг сразу устала. — День святого Валентина отменяется. Больше никаких записок. Пока не найдется автор. Садитесь на места.
    Жорик попробовал протестующе загудеть. Но большая Настя цыкнула, и стало ясно: дело серьезное.
   

   

    

     27
    

    Вечером позвонила Наташка.
    Я сейчас к тебе приду. У меня важные новости, — заявила она и бросила трубку.
    Новости, конечно, касались записки. Наташка начала прямо с порога.
    — Ты знаешь, что было в записке? Знаешь? Там просто ужас! Там такое!
    — А ты откуда знаешь?
    Мне Настя рассказала. Она рядом с Веркой стояла, когда записку передали. И все видела.
    — Ну, и что там?
    — Ой, ужас! Я даже вслух сказать боюсь! — Наташка принялась зажимать себе рот руками, словно пытаясь засунуть обратно рвущиеся наружу слова.
    — Да говори же ты!
    Наташка на секунду замерла, выпучила глаза и выпалила:
    — «Верка, я хочу тебя трахнуть!»
    — Ты что — с ума сошла?
    — Я же говорю — ужас! Верка целый вечер ревет.
    — Ревет?
    Угу. А сначала смеялась. Когда записку получила. Развернула — и давай смеяться. Настя спрашивает: «Ты чего?» А она не отвечает — все смеется. Потом говорит: «Сейчас я тебе покажу!» И показала. Только Настя не засмеялась. Настя сказала, это неприличные слова. Верка говорит: «Сама знаю, что неприличные!» — и пошла жаловаться.
    — А ты думаешь, это кто? Кто написал?
    Кто, кто! Кравчик, конечно! И Настя так думает. И Жорик с Илюшкой.
    — А они что — знают про записку?
    — Да все уже знают. Верка говорит, этому Кравчику не поздоровится. Его завтра из школы выкинут. Веркина мама пойдет и выкинет. И другие родители. Потому что этот Кравчик настоящий развратник.
    Видимо, на моем лице отразилось сомнение. Заметив это, Наташка перешла в наступление:
    — Да, развратник. Так Надина бабушка сказала. Ты сама-то знаешь, что такое «трахнуть»?
    — Думаешь, ты одна такая умная?
    — А спорим, не знаешь!
    — Не буду я спорить.
    — Вот и не спорь. Это гадость, рудименты и атавизмы. Веркина мама сказала Настиной маме, что за такие слова этого Кравчика убить мало. А уж выкинуть — святое дело.
    Слово «святое» неприятно меня задело.
    — А Марсём знает, что Кравчика хотят выкинуть?
    Наташка пожала плечами. Сейчас уже не имело значения, знает ли Марсём. Преступление было налицо. И преступника должно было настигнуть возмездие.
   

   

    

     28
    

    Марсём в то утро опаздывала. Она появилась в дверях, на ходу скидывая шубу, и так и замерла у входа, забыв одну руку в рукаве.
    Мы сидели за партами — как положено. И, быть может, с умными лицами. По крайней мере, сидели мы тихо и слушали внимательно. Говорила Верина мама.
    Верина мама появилась в классе рано утром, как и обещала. И еще с ней пришли мама Кати и Надина бабушка. У Надиной бабушки оказался очень строгий командный голос, и она велела нам сесть. Мы уже знали, что будет, что должно произойти, и быстро заняли свои места.
    После этого Верина мама подошла к Кравчику и приказала ему встать перед классом.
    — Взгляните на этого мальчика! — сказала она, едва сдерживая отвращение. — Его поведение отвратительно. Этот мальчик больше не будет здесь учиться. Наш родительский комитет потребует его отчисления, и сейчас он вместе с нами пойдет к директору. А там расскажет, где он научился разным плохим словам. Может, его мама с папой так воспитывают?
    Что здесь происходит? — Марсём наконец стянула шубу с плеча и положила ее прямо на парту, за которой должен был сидеть Кравчик.
    Мы, Маргарита Семеновна, написали коллективное письмо. Мы не позволим, чтобы этот хулиган оскорблял наших детей…
    — Покиньте, пожалуйста, класс, сейчас же! — Марсём говорила холодно и отчетливо, не допускающим возражения тоном. И, не дожидаясь исполнения своей команды, повернулась к мамам спиной. — Кравчик, пройди на место. На счет «три» открываем тетради по русскому языку. Раз-два-три. Диктант.
    — Маргарита Семеновна…
    — До административной работы осталось меньше недели. Все разборки — после уроков. Вороне где-то Бог послал кусочек сыра… Вера, я уже диктую.
    Мамы взяли сумочки и неловко вышли.
    — Вороне где-то Бог послал кусочек сыра… Бог мой! Так это ты написал? — голос Марсём вдруг разом изменился. Сейчас в нем звучало неподдельное отчаянье.
    Кравчик отрицательно замотал головой.
    — Леша?!
    — Не писал я.
    — Леша!
    — Это Егор написал!
    — Что? Кто это сказал?
    — Это Егор написал! — Ромик поднялся с места. В наступившей тишине его тоненький голосок казался оглушительным. — Он мне сам сказал. Он сказал, я Верке записку написал.
    Сейчас посмеемся. И бросил в ящик. Я сам видел.
    Все разом обернулись. Егор сидел на последней парте, насупившись и ни на кого не глядя.
    — Это написал Егор? — зачем-то переспросила Марсём, хотя Егор и не думал отнекиваться.
    — Он сначала думал признаться, — попробовал заступиться за друга Ромик. — Но потом на Кравчика подумали. И он… Он не стал признаваться.
    — Не стал признаваться? Ну, да. Конечно. Хорошо. То есть — нехорошо. Но мы должны работать. У нас ведь скоро контрольная. На чем мы остановились? — Марсём зачем-то подошла к окну и ткнула пальцем в горшок с цветком. — Да, а цветы давно поливали? Надо полить цветы. Прямо сейчас. А то земля совсем сухая. Хотя — лучше потом. Сейчас надо писать. На чем мы остановились? На какой вороне?.. Нет, не могу. Я не могу!..
    Марсём тяжело опустилась на стул и некоторое время смотрела перед собой. Мы боялись шелохнуться.
    — Дети, извините! Я правда не могу. Не могу вести урок. Я пойду скажу, вам пришлют кого-нибудь. Да, другого.
    Она поднялась и потянула к себе шубу, которая так и осталась лежать на парте Кравчика. Шуба, как непослушный зверек, зацепилась застежкой закрай стола. Кравчик протянул руку и выпустил шубу на свободу. Марсём вяло кивнула, взяла вещи и вышла. И больше не вернулась.
   

   

    

     Дневник Марсём
    

    С чего они взяли, что Корчак по дороге в Треблинку рассказывал детям сказки? С чего они это взяли? Ведь никого не осталось в живых. Никого, кто мог бы свидетельствовать.
    
Другая запись

    Какое говно — внутри и снаружи. Плевать на потомков.
   

   

    

     29
    

    Было как в первый день каникул. Только совсем безрадостно. Нам ничего не задали и после третьего урока распустили по домам. Так рано дедушка не мог приехать в школу, и мы с Наташкой решили идти пешком. Далеко, конечно. Но у нас было много времени. Очень много ненужного времени.
    Наташка шла, загребая снег носками ботинок, и жевала булку. Я отказалась жевать вместе с ней, поэтому она решила делиться с птицами: то и дело останавливалась и выкидывала в сторону от дорожки пригоршню крошек. Ей хотелось угостить воробьев, но налетали голуби. Они появлялись быстро и в большом количестве, толкались, жадно склевывали, теряли крошки, перехватывали друг у друга добычу. Воробьи же пушистыми комочками оседали на каком-нибудь невысоком кустике поблизости и зачарованно на все это смотрели.
    — Кшш! — взмахивала Наташка руками. — Дайте маленьким место! Не люблю голубей. Паразиты городские, — объясняла она свою жестокость.
    Оклеветанные голуби неохотно взлетали, часто и громко хлопая крыльями, но скоро возвращались и снова принимались суетливо толкаться.
    — Вот ведь настырные. Вас что — привязали? — возмущалась Наташка, и мы отправлялись дальше.
    — Как ты думаешь, наши ангелы, они сейчас где? — спросила я, глядя на голубей.
    — Ой, ты знаешь, я должна тебе что-то рассказать…
    Я почувствовала в Наташке опасное вдохновение. Так случалось, когда она решала бороться с неправильностями мира своими средствами.
    — Один ангел застрял. На шкафу в классе.
    
    Шкаф стоял прямо за партой Егора.
    — С чего ты взяла?
    — Когда Ромик все рассказал, я повернулась посмотреть на Егора. И нечаянно посмотрела на шкаф. А там суккулент такой большой стоит.
    С момента приобщения к лягушачьей теме Наташка то и дело употребляла неизвестные простым смертным словечки.
    — Суккулент — это что? Из книжки про лягушек?
    Наташка фыркнула.
    — Это растение такое, навроде кактуса. У него еще цветочки бывают красные.
    — Декабрист, что ли?
    Наташка кивнула.
    — А при чем здесь ангел?
    — Понимаешь, раньше у этого суккулента веточки вверх торчали. А когда я на него посмотрела, они все наклоненные были. Как будто их сверху придавило. Я думаю, это ангел. Егора. Точно-точно! Он, наверное, взлетал, когда Ромик рассказывать начал. А как услышал, так и завис в воздухе. И приземлился на этот декабрист. В самую середину веточек. И еще, знаешь что? Этот ангел был потный.
    — Ну, что ты придумываешь?
    — Ничего я не придумываю. Я потом подошла ближе, и на меня капля упала. Скажи, откуда там взялась капля? Может, у нас в классе по потолку тучи ходят?
    — Какая же ты врушка!
    — Врушка? Я, между прочим, в «Занимательной анатомии» читала, что люди от волнения вспотеть могут. Или когда переживают очень. У меня знаешь какие ладони потные были, когда я профессору отвечала? Платком вытирать пришлось. Носовым. И он весь промок.
    — Эта «Анатомия» про людей, а не про ангелов. Может, у ангелов другая анатомия. Может, у них вообще никакой анатомии нет.
    — А ты чего взбесилась? Что ангел вспотел? Да на его месте любой бы вспотел. От расстройства. Ему, может, срочно лететь надо было. Самолет спасать или корабль. А тут — такое! «Верка! Я хочу тебя трахнуть!» — противным голосом процитировала Наташка.
    В горле образовалась тяжесть. Словно кто-то сидел внутри и давил. Даже шея устала. Я с трудом сглотнула: еще немного — и заплачу. Разревусь.
    Прямо на всю улицу. Некоторое время мы тащились молча. Наконец я решилась:
    — Как ты думаешь, почему он ей написал, а? Он что — влюбился?
    — А хоть бы и влюбился? Тебе-то что? Может, ты хотела, чтобы он тебе такое написал?
    Я промолчала. Наташка остановилась, удивленно на меня взглянула и вдруг заорала:
    — Ты что — совсем дура? Ты что, в этого дурацкого Егора втрескалась? В труса этого?
    — Он не трус, не трус, — я чувствовала, что скажу сейчас глупость, страшную глупость. Но получилось как-то само собой: — Он же Дрэгона победил.
    — Победил Дрэгона! Ха-ха-ха! — в свое «ха-ха» Наташка вложила весь возможный сарказм. — Нет, вы слышали? И что с того, что он тогда победил? А сейчас — струсил. Сделал гадость и свалил на другого. Специально все подстроил, чтобы Кравчика выгнали. Предатель!
    — Он не специально. Не специально! — я тоже кричала. — Он хотел признаться.
    — Да откуда ты знаешь?
    — Он не мог не хотеть. Не мог. Он просто не успел. Сначала испугался, а потом не успел. Я его понимаю.
    — Ты его понимаешь? Ты его понимаешь? — от возмущения Наташка даже поперхнулась. — Ну, считай, что твой ангел тоже застрял!
    — При чем тут мой ангел?
    — Потому что ты защищаешь этого Егора, — злобно сказала Наташка. — А из-за него ушла Марсём. И она, может быть, не вернется. Никогда! Хотя зачем она тебе? Ты можешь сидеть в классе и любоваться на своего Егора. Ну, и любуйся. Пока не треснешь. И пусть он тебе свои дурацкие записки пишет, свои рудименты и атавизмы: «Алиночка, я хочу тебя трахнуть!»
    Она резко повернулась и бросилась от меня прочь, прямо через дорогу.
    — Наташка! Машина!
    Машина затормозила. Из окошка высунулся шофер и выругался. Но Наташка не слышала. Она уже бежала по другой стороне улице, в ярости размахивая портфелем. Взлетели с мостовой потревоженные голуби, но тут же вернулись — назад к своим крошкам. Как привязанные к земле ангелы.
    До дома было еще далеко.
   

   

    

     30
    

    На следующий день Марсём в школу не пришла. Вера и Егор тоже не пришли. И еще не пришел Ромик. Он заболел гриппом. Настя сказала, ничего удивительного. Ромик часто болеет. Он слабенький. А вчера его еще и продуло на улице, пока он бабушку ждал. Долго ждать пришлось. А Наташка пришла. Она даже не опоздала. Она надеялась: вдруг Марсём все-таки появится? И пришла пораньше, чтобы лишний раз ее не расстраивать. Но расстраиваться было некому.
    Уроки вела другая учительница. Мы сидели тихие и вялые. Разговаривать не хотелось. Даже на переменах. О чем говорить-то? Так что учительница была довольна: «Мне про вас такое наговорили. Пугали по-всякому. А вы — ничего. Нормальные. И примеры решать умеете. Даже с задачей справились». Она захлопнула журнал и собралась уходить. Наташка подняла руку.
    — Да.
    — А Маргарита Семеновна когда придет?
    — Маргарита Семеновна? Не знаю. Она заболела.
    — А чем она заболела? Она поправится?
    — Ну, это не ко мне. Пусть ваши родители выясняют эти вопросы с администрацией. Я справок не даю. Мое дело — к контрольной вас подготовить.
    И она недовольно двинулась к двери. Наташка продолжала стоять.
    — А вообще, — учительница остановилась и повернулась к нам, — вы свою Маргариту Семеновну довели. Вот что я должна вам сказать.
    И вышла.
   

   

    

     31
    

    Самолет разбился на следующий день.
    «Сегодня над Боденским озером в швейцарском воздушном пространстве произошло столкновение российского Ту-154 „Башкирских авиалиний“ с грузовым „Боингом-757“ компании DHL. Погибли 70 человек, подавляющее большинство погибших — дети», — суровым тоном сообщал диктор.
    — Папа, ты только послушай! — громко звала мама дедушку. — Ты только послушай, какой кошмар!
    Дедушка уже пришел в кухню и, нахмурившись, смотрел на экран.
    — Подавляющее большинство погибших — дети! И говорят, это были лучшие дети республики. Они летели отдыхать за границу. Получили путевки за победы в олимпиадах. Какой кошмар!
    Я вдруг поняла, что не могу больше сдерживаться. Меня охватило чувство ужасного бессилия. Я еле добралась до дивана, забилась в угол, накрылась с головой пледом и разрыдалась.
    — Алина! Алиночка! Что с тобой?
    — Это ангелы, наши ангелы! Они больше не летают.
    — Что ты такое говоришь? Ты бредишь?
    — Ты не понимаешь. Марсём говорила, ангелы не могут лететь по делам, если человек поступает плохо. Они тогда привязаны. Как голуби к крошкам, — сглатывая слезы, я пыталась объяснить маме, что происходит. — Наши ангелы не могут взлететь! Они все застряли! В кактусах!
    — Нет, вы только подумайте! Эта Марсём совершенно запудрила вам мозги! Своими вечными выдумками. Полным отсутствием чувства реальности! Ей это уже аукнулось. Но никто не извлек из этого урока!
    Мама открыла мне лицо и обняла прямо поверх пледа.
    — Послушай, девочка моя! Никаких ангелов нет. Это только образ! Поэтический образ. Ты же не веришь в Бабу-ягу? Будто она ест плохих детей? Не веришь, правда? Ангелы — это то же самое. То, что самолет разбился, конечно, ужасно. Но ангелы тут ни при чем. Это халатность авиадиспетчеров. Самолеты разбиваются, такое случается. Тонут корабли и подводные лодки. И машины сбивают пешеходов — даже на тротуарах. Но маленькие дети не могут за это отвечать. Понимаешь? Не могут! Они даже за себя отвечать не умеют. За свое поведение.
    
    Я выдернула из рук мамы кусок пледа, снова натянула на лицо и заплакала еще сильнее.
    — Оленька! У тебя, кажется, пирог горит, — осторожно заметил дедушка.
    — Ой, — спохватилась мама. — Тут не только пирог, тут все на свете, того и гляди, сгорит! — и кинулась в кухню.
    Дедушка присел на диван и стал слушать, как я плачу. Я стала уставать. Рыдания стихли, но слезы еще текли.
    — Знаешь, — заметил дедушка, когда я уже могла его услышать, — мне кажется, все еще можно исправить. С ангелами.
    — Думаешь, можно? — я откинула плед с лица. Неужели есть какая-то надежда? — И они тогда полетят?
    — Полетят.
    — Ведь так уже было. С магнитиками. Помнишь?
    Дедушка кивнул и погладил меня по голове. Он всегда гладил меня по голове, чтобы успокоить.
    — Деда, а она вернется?
    — Если ангелы полетят — вернется.
    — Ты уверен?
    — Абсолютно. Тут все дело в живой воде.
    — В живой воде? — я откинула плед и теперь ловила каждое дедушкино слово.
    — Помнишь сказку про Ивана-царевича? Его ведь убили. Родные братья, кажется. И нужна была живая вода, чтобы привести царевича в чувство. Это как раз об этом. Жажда — страшная вещь. Знаешь, чего человек больше всего жаждет? — дедушка снова погладил меня по голове. — Разделенности. Чтобы кто-то разделил с ним самое главное. Надо только подумать, что тут может стать живой водой.
    — Что Марсём хотела с нами разделить? А вдруг мы не догадаемся?
    — Нужно подумать. Хорошенько подумать. Всем вместе.
    — Можно спросить у В.Г. Он же знает Марсём. Он с ней дружит! Деда, он сегодня придет?
    — Да, должен. Я, правда, не уверен, что сегодня получится.
    — Но ведь можно попробовать?
    — Да-да, конечно, — дедушка вдруг стал думать о чем-то своем.
    Но я уже ожила. Вечер — когда же он наступит?
   

   

    

     32
    

    В последнее время В.Г. приходил почти каждый день. Они с мамой даже смеялись, как это всем надоело: ходит туда-сюда! Надо это дело поскорей прекратить. Но поскорей не получалось. В.Г. решил переехать к нам после того, как они с мамой распишутся. Оставалось еще две недели.
    В этот раз мама почему-то нервничала. Оказалось, В.Г. придет не один.
    — Ас кем?
    — Не спеши — узнаешь, — уклонилась от ответа мама и пошла хлопотать в кухню.
    Но я спешила. Мне так нужно было поговорить с В.Г.!
    Наконец раздался звонок. Я бегом бросилась к двери, торопя замки и цепочки. Дверь, наконец, открылась.
    — Здравствуйте, дядя Володя! — крикнула я. И остолбенела. На дороге стоял не один В.Г.… Их было два: один всегдашний, которого я ждала, а другой — точно такой же, только намного моложе и без бороды. И еще у него были рыжие волосы. Такие же кудрявые, как у В.Г., только рыжие.
    — Вот, познакомься, Алина, — сказал старый В.Г. — Это Матвей. Мой сын.
    — А разве, — я замялась, — разве у вас был сын?
    — Как видишь! — неловко засмеялся В.Г. — Может, раньше и не было. А теперь — есть.
    — Просто он забыл о моем существовании, — решил пошутить рыжий. — А тут раз — и сюрприз.
    — Что правда, то правда — сюрприз, — согласился В.Г.
    — Ну, что же вы стоите в дверях? Проходите, пожалуйста, к столу, — в коридорчике появилась мама. — У меня уже пирог стынет!
    — Ого! Как нас встречают! Добрый вечер! — и Матвей чуть поклонился, желая высказать маме свое почтение.
    Тут все мы рассмеялись: он поклонился точно так же, как это делал В.Г., когда только-только появился у нас в доме. Матвей слегка растерялся и смотрел вопросительно.
    — Вы точная копия Володи! Он бы не смог от вас отказаться — при всем желании! — объяснила мама.
    — Но он отказался, как я понимаю.
    — Давнее дело, — В.Г. постарался, чтобы фраза прозвучала полегче. — Выбора мне тогда не оставили. Твоя мама на этом настояла. Считала, вам с ней так будет лучше.
    — Поэтому мне пришлось потрудиться, чтобы его отыскать, — Матвей кивнул в сторону В.Г.
    — Ну, проходите, проходите, — теперь к маме присоединился дедушка. — И расскажите нам все по порядку. Это ведь настоящий детективный сюжет, как я понимаю?
    — Есть немного, — засмеялся Матвей, следуя за дедушкой и усаживаясь за стол. — Пришлось покопаться в архивах, по адресным бюро побегать. У меня ведь на руках только свидетельство было. О рождении. Копия. Случайно сохранилась. А так у меня и фамилия другая.
    — Архивы — это ведь вам близко? — мама решила разнообразить беседу. — Вы же в историко-архивном учитесь? На каком курсе? На втором? Этот такой престижный ВУЗ. И конкурс туда очень большой! Как только вы решились туда поступать?
    — Это не я решил, это отчим. У него там связи.
    — Отчим? — у мамы никак не получалось вывести беседу в безопасное русло.
    — У нас в семье все отчим решал. До последнего времени. А мать только и знала, что твердила: слушай отца, слушай отца! А потом выяснилось, что он никакой не отец.
    Я вдруг представила, как мама Матвея, маленькая рыжая женщина (почему я решила, что она маленькая? Потому что моя мама была маленького роста?), стоит в кухне и говорит строгим голосом: «Ты сегодня совсем не занимался. Так поздно! Где тебя носило? И тебе не стыдно? Отец пашет с утра до вечера! Только чтобы у тебя все было. А ты? Где твоя совесть?» А Матвей бубнит, глядя себе под ноги: «Пашет он! Кто его просил! Тоже мне! Отец! Видали мы отцов и получше».
    Это не тайный умысел. Это просто наглость. Чтобы сделать своей маме больно. За то, что она ругается. И за то, что она права, а он — виноват. И из-за того, что Матвей виноват, он хочет обидеть свою маму. И говорит это жестокое: «Тоже мне — отец! Видали мы таких отцов!»
    И его рыжая мама вдруг меняется в лице, опускается на табуретку рядом с кухонным столиком и кладет перед собой руки, внимательно рассматривая пальцы. Она долго-долго рассматривает пальцы, а потом говорит, не глядя на сына: «Я давно должна была тебе рассказать… Но я думала, так будет лучше… Так всем нам будет лучше!» Матвей ошарашен. Он ничего такого не хотел. Он только хотел подразнить маму. А получилось — дразнил судьбу. Но, говорит рыжая мама, пришла пора сказать. Пусть Матвей знает. Тогда он лучше поймет, что сделал для него этот человек, его отчим.
    Но Матвей понимает что-то другое, свое. Он как раз рассказывает: теперь ясно, почему у них с отцом (то есть — с отчимом) возникали все эти конфликты; почему тот взрывался по пустякам, и кричал на него, и все время что-то требовал. Он чужую породу чувствовал, вот что! Он в нем дурную наследственность подозревал. И хотел ее вытравить. Он однажды даже отлупил Матвея. За то, что тот спер у соседского мальчишки игрушечный танк. Знаете, были такие коллекционные машинки? Матвей их собирал. А этот танк, он очень редкий. И мальчишке тому совершенно не нужен был. Но меняться мальчишка не захотел — из вредности. И тогда Матвей этот танк утащил. Пришел в гости, положил потихоньку в карман и унес. А отец, то есть отчим, обнаружил. И хлопнул его по заднице. Сказал, воров в его роду не было и не будет. Придумал тоже — в роду! Но это полдела: он заставил Матвея унижаться — тащиться к тому мальчишке, возвращать танк, прощения просить. А Матвей хотел машинку просто под дверь подложить. Все равно бы ее обнаружили. И еще был случай…
    — Это непросто, молодой человек! Очень непросто! — дедушке хотелось придать своим словам больше веса, поэтому он и обратился к Матвею так церемонно. Точно так же, как когда-то обращался к В.Г. — Жизнь в семье не бывает гладкой. Даже когда люди друг друга любят.
    Я испугалась, что дедушка сейчас начнет рассказывать про бабушку, а Матвею будет смешно. Но дедушка не начал.
    — И, случается, возникают споры. Между родными или просто близкими людьми.
    — Знаете, отчим — он отчим и есть. Он никогда родного отца не заменит! У меня опыт есть, — это Матвей произнес очень авторитетно, с уверенностью, что никто из присутствующих не сможет его оспорить.
    Мама выглядела испуганной. Матвей быстро взглянул на меня, потом — на В.Г., что-то вдруг сообразил и понял, что допустил тактическую ошибку. — Ну, вас я в виду не имею, у вас, может, все по-другому сложится. Тем более близость по духу. Владимир мне столько рассказывал! Говорит, люди такие хорошие. И мы теперь все дружить сможем.
    Да-да, давайте дружить, — поддержал Матвея дедушка. Мы как раз хотели обсудить одну важную тему.
    — О живой воде, — я, наконец, сумела встрянуть разговор. Дядя Володя! Как вы думаете, что может быть живой водой для Марсём?
    — Вы что — сказки народные изучаете? — Матвея тема явно не вдохновляла.
    Нет, мы пытаемся понять жизнь, — уточнил дедушка. — Вы, Володенька, Маргарите Семеновне не звонили? Как она себя чувствует?
    — Пытался. Но она к телефону не подходит. Муж говорит — переутомление. Просил пару дней не тревожить. Говорит, нужно дать ей время в себя прийти. Если появятся новости — сообщу обязательно.
    Тут зазвонил телефон.
    — Извините, — мама встала из-за стола и прошла в комнату.
    
    Матвей воспользовался паузой и стал рассказывать, как ему удалось разыскать В.Г.… Как он позвонил и попросил встретиться. А кто звонит, не сказал. И что до сих пор не может без смеха вспомнить лицо В.Г., когда тот его первый раз увидел. А дома не знают, что Матвей разыскал отца.
    Он решил не говорить. Чтобы мать не тревожилась. Ей только дай повод, она день и ночь тревожиться будет. И отчима он по-прежнему зовет «папа». Все-таки тот его вырастил. Чего уж тут! У него теперь такая двойная жизнь, как в романе. Вот знакомые новые появились. И Матвей обвел сидящих за столом широким жестом.
    Мамы долго не было. Наконец, она вернулась. На лице ее застыло странное выражение. Словно она боялась, что глаза и губы будут жить своей жизнью, и по ним можно будет о чем-нибудь догадаться. О чем-то, что знать никому не полагалось.
    — Оля, что-нибудь случилось? — В.Г. глядел на маму с удивлением и тревогой.
    Нет, нет, ничего. Переходим к чаю? — мама оглядела присутствующих и с деланной бодростью принялась собирать тарелки. — Вы уже ситуацию в Алинином классе обсудили?
    Обсуждение как-то не клеилось, потому что Матвей ничего не понимал и начал скучать. Из-за этого чай прошел вяло. Наконец В.Г. решил, что пора уходить. Перед уходом он еще раз взглянул на маму:
    — У тебя все нормально?
    Мама кивнула — странно отчужденно:
    — Да-да. Я позвоню.
    В этот вечер она не поцеловала В.Г. на прощанье. Наверное, из-за Матвея. Просто махнула им обоим рукой.
    В дверях В.Г. оглянулся.
    — Я о живой воде. Маргарита верит в слово. По крайней мере, верила раньше. Может, Алинке это как-то поможет.
    Дверь закрылась, и шаги уходящих гостей скоро смолкли.
    — Вполне толковый молодой человек, — заметил Дедушка. — Конечно, он сделал сложное открытие, и период в жизни у него непростой… Оленька, что с тобой? Ты же не изменишь своих планов из-за появления Матвея?
    Ведь Володя не скрывал эту историю — с отказом от ребенка. Он тебе полностью доверяет.
    — Из-за Матвея? Нет, — мама тяжело вздохнула, и губы ее задрожали. — Матвей здесь ни при чем.
   

   

    

     33
    

    — Добрый день! Я бы хотела поговорить с Алиной! Здравствуй, Алиночка. Это Лидия Петровна, мама Леши Кравчика, твоего одноклассника. Я по поводу Маргариты Семеновны звоню. Мы тут разговаривали и подумали тебя в гости пригласить. Чтобы ты совет дала. Лешенька говорит, ты лучшая ученица в классе. И Маргарита Семеновна тебя очень любит. Надо вместе подумать, что дальше-то делать. Вот и Егор так считает. Он тут у нас сидит.
    — Егор?
    — Да. Они тут с Лешенькой третий день уже сидят. Разговаривают. Ну, и играют немножко. Слезами-то горю не поможешь. Ну, так как? Ты сможешь к нам в гости прийти? Мы в том доме, что рядом со школой, живем. У нас там мастерская. Лешенька бы тебя на остановке встретил. Они бы вместе с Егором встретили. Еще мы Петю позвали. Вот они вас двоих и встретят. Сможешь приехать?
    Живая вода! Живая вода! Я не успела положить трубку, как телефон зазвонил снова.
    — Это я. Ты слышишь? У меня такие новости, такие новости!
    — Ты же со мной не разговариваешь!
    — Это я вчера не разговаривала. А сегодня мне надо тебе что-то сказать. Что-то важное. Егор признался! Пошел к Кравчикам и признался, что сам записку написал, а Лешку подставил. Представляешь? Прямо родителям его сказал!
    — Откуда ты знаешь?
    — Мне Петя рассказал. Ему мама Кравчика звонила. Твой телефон спрашивала. А зачем ей твой телефон?
    — Я сейчас еду к ним в гости. Нужно подумать, как все исправить.
    — Я с тобой! Ты меня подожди, на остановке!
    — Петя тоже едет. Только попробуй опоздать!
    — Ни-ни.
    Дедушка вызвался нас отвезти. Всех троих. Прямо до дома. Так что встречать на остановке нас не пришлось. Дверь открыла мама Кравчика.
    — А мы уж заждались!
    Я с удивлением рассматривала витую лестницу, тазы с глиной и выставленные в ряд головы. Некоторые головы были белыми, как в Пушкинском музее. А некоторые были обмотаны тряпками. С потолка свисала люстра из гнутых вилок. И еще вокруг стояли горшочки и вазочки с сухоцветами.
    — А вы же и не были у нас ни разу! Оглядитесь, оглядитесь! Лешенька, что же, не говорил ничего? Что мама с папой у него художники? Это вот Леонид Петрович делает, — мама показала на головы. — А я вот цветочками увлеклась. Букеты составляю. Их и покупают неплохо. Вот мы тут Маргарите Семеновне к женскому дню готовили. Всей семьей. И Лешенька участвовал.
    Мы топтались у входа, не зная, что делать и на что смотреть. Вот бы дедушка видел! Вот бы все видели. Может, им надо было Марсём в гости пригласить?
    Первым нашелся Петя. Он деловито пожал руку появившемуся откуда-то сверху, с антресолей, Кравчику и хлопнул по плечу Егора.
    Егор махнул рукой:
    — А мы тут с Лешкой подружились.
    — Ма! Я самовар поставлю! — Кравчик был в вязаных тапочках и улыбался во весь рот.
    — Поставь, поставь. Тут-то какой самовар! Электрический. А в деревне у нас настоящий. Растапливать надо. Сапогом пар нагонять. Лешеньке нравилось очень. Он и ставить его сам научился. Вот приедете как-нибудь, мы вас удивим.
    Живая вода! Живая вода!
    Было уютно и очень по-домашнему. Кравчик то и дело вскакивал из-за стола, чтобы что-нибудь принести. Он ловко управлялся с подносом, и с самоваром, и с чашками.
    — Ну, давай-ка, Лешка, не скачи. Поговорить надо, — дал команду Леонид Петрович. Кравчик тут же сел на место. — Кто говорить начнет? Надо же нам придумать что-то. Чтобы Маргарита Семеновна на работу согласилась вернуться. А то нехорошо без нее. Нехорошо.
    Все посмотрели на меня. Я набрала в грудь побольше воздуха.
    — Нам, знаете, надо такое придумать, чтобы было, как живая вода. Чтобы Марсём поняла: мы без нее не можем.
    — А живая вода — это что? — не понял Кравчик.
    — Ну, это значит, то, что Марсём сейчас больше всего нужно. Что она больше всего любит, — пояснила Наташка. Все-таки она была моя лучшая подруга.
    — А что она больше всего любит? — поинтересовалась Лидия Петровна.
    Все посмотрели друг на друга.
    — Сказки, — неуверенно предположил Егор.
    Наташка тут же принялась спорить:
    — Она вообще книжки любит. И по анатомии, и про животных разных.
    — Да. Слова, — вспомнила я совет В.Г. — У нас один знакомый есть. Он и Марсём знает. Он еще мальчишкам мечи вручал, когда Дрэгона победили. И потом опыты приходил показывать. Помните?
    Все, кроме Кравчиков, закивали.
    — Он говорит, Марсём в слова верит.
    — Я понял! — Петя с силой хлопнул себя по лбу. Наташка даже вздрогнула и осуждающе на него посмотрела: там, в голове, мозги все-таки. Но Петя осуждения не заметил. — Надо письмо послать.
    — Правильно! Письмо! — Егор вскочил с места. — И там все написать. Что мы больше так не будем.
    — Это мальчишки должны написать. Что они не будут, — сказала Наташка и насупилась. — Это из-за них Марсём заболела.
    — А вы тоже дверь ломали!
    — А вы больше хулиганили!
    — Я тоже думаю, мальчишки должны написать, — сказал Петя. — Это по-рыцарски.
    — Только надо, чтобы все писали.
    — А как же всех собрать?
    — А помните, как в «Тимур и его команда»? Тимур в сарае на чердаке начинает колесо крутить, а по дворам банки и жестянки звонят. Телеграф такой! Я читал! — похвастался Кравчик.
    — А кто у нас будет Тимур?
    — Тимур? Да не нужен нам Тимур. Нам колесо нужно.
    — А ну, не придумывать глупости! — Леонид Петрович цыкнул на Лешку. — Колесо вам тут не поможет. Зачем вам колесо, когда телефон есть? Позвоните, предупредите. Пусть ваши ребята после уроков завтра останутся и все, как надо, сделают.
    — Да, завтра. А то поздно будет. Ведь потом каникулы! Не соберешь никого.
    — Ну, мы тогда побежим, звонить, — Наташка вскочила. — Только вы хорошо напишите, правильно. Ладно?
    — Будь спок! — Егор успокоительно махнул рукой.
    — Да, и еще, — крикнула вдогонку Лидия Петровна. — Цветочки в классе полить не забудьте. А то забываете, и сухая земля воды не держит. Лешка в прошлый раз так большой цветок залил, что вода два дня со шкафа капала. А вытирать некому было. Не забудете?
    Мы кивнули. И побежали.
   

   

    

     34
    

    — Алиночка! Послушай, детка. Владимир Григорьевич не сможет к нам переехать. Все изменилось.
    — Из-за Матвея?
    — Нет, девочка. Я должна тебе сказать что-то важное. Очень важное. Скоро в Москву прилетит твой папа. Он хочет с тобой встретиться. И, быть может, пригласит тебя погостить.
    Мама смотрела на меня с нескрываемой тревогой.
    — Папа полетит на самолете?
    Мама кивнула.
    — И ты не будешь расписываться с В.Г.?
    Мама не ответила. Только едва заметно вздохнула. Мы немного помолчали. Я подумала, жалко, что в мозгу не открыли центр любви. И его нельзя отключить. Как утюг.
    — Но ведь у В.Г. теперь есть Матвей, правда? А с самолетом ничего не случится. Потому что мы нашли живую воду. Мама, мы нашли живую воду!
    Мама обняла меня, крепко прижала к себе и стала укачивать. Как маленькую. Она не хотела, чтобы я видела в ее глазах слезы.
   

  

  

   

    Эпилог
   

   

    «Дорогая Маргарита Семеновна Мы вас очень ждем и любим. У нас образовался мужской коллектив и от его имени мы (зачеркнуто) я говорю что постараемся чтобы у нас в классе больше такого не происходило. Надеюсь что у нас получится это организовать.
    Вечно ваш четвертый А класс»
   

   

    

     Дневник Марсём
    

    Сегодня получила записку от мальчишек. Пунктуация — никуда. И, конечно же, безударная гласная! А до конца учебного года, между прочим, меньше двух месяцев. И еще спектакль выпускной. Сплошная головная боль!
    
Другая запись

    А что еще мог рассказывать Корчак своим детям?
    Конечно, сказки.
    
   

  

  

   

    Послесловие автора
   

   Я читала «Короля Матиуша» своим ученикам. Читала — и рассказывала легенду о смерти Януша Корчака, о том, как он погиб со своими воспитанниками в фашистском концлагере Треблинка. Мог спастись, но не стал этого делать. Предпочел отправиться вместе с детьми. Не захотел их бросить.
   Может быть, это самое важное, что я успела рассказать детям за двадцать лет своей учительской жизни. Да, думаю, это самое важное.
   Потом я написала роман «Когда отдыхают ангелы» — о том, как учительница читает детям «Короля Матиуша», а дети в это время живут своей сложной и плохо управляемой жизнью. И этот роман получил Национальную премию «Заветная мечта».
   После церемонии награждения ко мне подошли подростки — те, что входили в детское жюри. Подошли поделиться впечатлениями, и я не удержалась — спросила:
   — Ну, а «Короля Матиуша» вам захотелось прочитать?
   Они ответили:
   — Да. Мы думаем об этом.
   И одна девочка, Юрико, написала мне потом письмо — из Южно-Сахалинска. Она вернулась домой и пошла в библиотеку — за книгой Корчака.
   В библиотеке очень удивились: там никто не слышал о писателе Корчаке. И не могли припомнить, есть ли такая книга в фондах.
   Тогда Юрико начала искать сама. Ей позволили. Ведь она в тот момент была знаменитым человеком — членом детского жюри Национальной премии.
   Она писала мне, что перерыла всю библиотеку, все самые дальние, самые пыльные и забытые уголки — и нашла то, что искала. И прочитала. И вслед за ней все взрослые из библиотеки тоже прочитали «Короля Матиуша». И теперь не могут представить, что когда-то не знали об этой книге.
   Я страшно этому рада. В воображаемом списке достойных дел я поставила себе жирный крестик: я подумала, что недаром писала собственную книжку.
   Найдите «Короля Матиуша». Откопайте в библиотечной пыли. Отыщите через волшебную сеть Интернет. Наткнитесь на нее — случайно — на книжной полке в гостях у знакомых.
   Прочитайте ее обязательно. Иначе вы не поймете что-то важное о себе.
   
  




          See more books in http://www.e-reading.club


Комментариев нет:

Отправить комментарий